* * *

  Вещи Эшты Илан в итоге искал сам. Что-то подобрал в приемном, кое-что прямо в операционной на полу, обувь вовсе валялась в разных местах. Никому в госпитале это было не нужно, никто не понимал, как собирать улики и зачем. Утром перед обходом будет уборка - снесут, что цело, в кладовую, что испорчено, выбросят, вот и все заботы.

  Башмаки Илан упаковал в бумагу, медицинскую сумку, прежде, чем спрятать, вывернул наизнанку - в ней кто-то порылся до него, набор был неполным, весь режущий инструмент отсутствовал, пузырьки с лекарствами тоже, осталась перевязка и всякая непонятная простому человеку ерунда вроде зондов и игл. Похоже, бессознательного доктора обчистили портовые карманники. Советник Намур, превратившись на вечер в добровольную сиделку, пропал не только для Тайной Стражи, но и для общества в целом. Не сказать, чтобы новая роль ему приглянулась, просто он от нее слегка ошалел. Всякое требование - соблюдать строгую диету, записывать объем выпитой жидкости, сохранять мочу, вовремя быть на месте перед вечерним обходом - вызывало у советника удивление. К счастью Намура, без него справились с задачей 'помыть-переодеть', а то бы он совсем погиб. У главного входа на посту, поближе к лампе, сидел секретарь советника, перебирал какие-то бумаги, что-то дописывал, забрав у дежурного чернильницу. Видимо, ждал начальника. Его-то Илан и попросил оповестить префектуру, заодно сообщив, что начальник влип по самые уши, отклеится не скоро и в непредсказуемом состоянии. Просил известить конкретных инспекторов - Аранзара и Джениша. Секретарь услышанному не обрадовался, но возражать не стал.

  Заходила ли к мужу госпожа Джума, Илан не отследил. Был занят. У чахоточных он встретил доктора Раура. Тот изучал записи по больным, готовился принять отделение. Илан потратил около четверти стражи, показывал ему своих любимчиков, объяснял, чем и как лечит, какие препараты готовит сам и какие берет в аптеке, заинтересовал доктора Раура энленской рукописью и культурами мхов, пообещал дать почитать свиток, позвал осмотреть лабораторию. И велел следить за вещами. Среди молодежи есть воспитанники школы нищих, не брезгующие воровством. Например, милый мальчик Шора, затянутый в корсет из-за того, что болезнь затронула ему позвоночник. Ходит криво, выглядит обманчиво нежно и безобидно, стащит у доктора что-нибудь нужное просто для развлечения, потом, возможно, вернет, но понервничать заставит.

  Обязанность обхода в хирургическом лежала на Гагале. Илан ждал следователей или хотя бы какого-нибудь известия из префектуры. Пока не было ни того, ни другого. Зашел в операционную, посмотрел, что с Эштой, и нужна ли еще его кровь. С кровью Илана отпустили, сказали, поберегут в резерве - либо на утро, либо уже на операцию. В остальном все обстояло более-менее паршиво, хоть и стабильно. Эшта благополучно пережил возвратное охлаждение, когда проходит спазм сосудов конечностей, и холодная кровь поступает обратно к сердцу и внутренним органам, и его на этом этапе не упустили. Пришел в себя, только ничего не помнил или не мог сказать. Даже как его зовут, не знал. Страдальчески водил глазами, выпил теплой подслащенной воды и его не вырвало - достижение, первая попытка влить ему что-нибудь в рот потерпела неудачу. Доктор Эшта не понимал, что правой руки у него больше нет. И ему об этом не говорили.

  Большая и просторная операционная с недавних пор перестала нравиться Илану. Когда много задач, когда задачи необычные или чрезмерно сложные, в ней становилось неудобно. В предоперационной не хватает отдельной раздевалки со шкафами, тесно мыться - у рукомойника очередь. В самой операционной из-за этого и по многим другим причинам асептики никакой. Кто-нибудь постоянно ходит туда-сюда, что-то хватает непонятно какими руками, что-то приносит или уносит, те же дрова для печки, чистые или использованные тряпки, тазы, поесть или попить тем из персонала, кому в данный момент не отлучиться, но вдруг приспичило, проголодались. Едят они, сидя на полу, потому что сейчас, например, жарко. Пьют все из одной чашки (Илан из нее тоже пил, и это никуда не годится). Посуду потом забывают помыть. Срочные больные внутрь попадают прямо из приемника, минуя дезинфекцию, частично в одежде. Как Эшта, и никуда его отсюда теперь не денешь. Останется до утра, если не до самой операции. В палатах под плитами пола идут воздуховоды из котельной и прачечной, там тепло в самый холодный зимний день, пол прогревается так, что на нем можно спать без матраца, но все же тепло не настолько, чтобы согреть замершего до состоянии полутрупа человека. Лишь в операционной есть железная печь и можно нагнать жара так, что дышать будет нечем.

  Нужно поймать ответственного и заставить вымыть дезраствором хотя бы пол, не дожидаясь утра с плановыми операциями или очередного экстренного случая. Одежду в закуте за ширмой собрать в кучу. Всем наплевать, что она валяется где попало, но непорядок же. И все разговаривают. По делу, не по делу, тихо, но просто так. Почему при докторе Наджеде без труда держится дисциплина? Надо всеми нужно постоянно держать занесенный карающий меч, что ли? Или думать за них, контролировать?.. Трудно все это решается. Оперировать проще. Илана еще спрашивают, где золотая корона и почему он не правит страной. Да потому что в раздевалке разгром.

  Из нерадостных размышлений о великом, как Медицина, или просто большом, как Дворец-На-Холме, Илана вырвал Намур. Советник стоял возле входа в дезинфекцию, привалившись спиной к стене и спрятав ладони в рукава. Увидел Илана, подался навстречу.

  - Вы меня ждете? - спросил Илан.

  - Вас. Почему ему так плохо, доктор? Он еле ходит.

  - Ваш друг заснул?

  - Нет. Пришел другой... доктор Гагал. Попросил меня выйти. Актар говорит, вы не всё у него диагностировали или не хотите ему сообщать плохие новости.

  - У меня нет для него плохих новостей. Максимум, не совсем приятные. Но не угрожающие жизни.

  - Он тоже врач. Он же понимает. Не нужно его обманывать, все равно догадается. Если не хотите говорить ему, скажите мне.

  - У него сложные лекарства. У него тревожность. Он врач. Быть врачом вредно. В его случае - очень вредно. Он выдумал себе что-то, чего у него нет. Теперь этого боится. Это всё.

  - Но ведь ему плохо. Он думает, у него опухоль.

  - Мало ли, что он думает со своей тревожностью. Все люди разные, господин Намур. При одинаковой тяжести состояния одни выходят из него легко, а от других невозможно на шаг отойти декаду и больше. Одним говоришь 'вставай и иди', они стискивают зубы и идут. Другие воображают себе всякие ужасы, плачут и падают. То ли силы кончились, то ли цели выздороветь нет. То ли сами себе мешают. Вы собирались в душевую, советник? Пойдемте. Вас еще интересует расследование дела по нападению на парусник 'Итис'?

  - Очень интересует, но...

  - Тогда можно я скажу вам прямо и честно, что думаю про болезнь вашего друга, чтоб не размазывать беседу об этом на всю ночь?

  - Да, обязательно!

  - Отлично. Запоминайте и не говорите потом, что не слышали моего мнения. Оно такое: хватит кудахтать. Поддержка нужна, чтобы успокоиться и стоять, а не чтобы упасть вместе и окончательно утопнуть в соплях.

  Намур слегка опешил.

  - Простите, - сказал вежливый господин советник и следующие десять сотых, пока держал свое плечо под горячей водой, молчал.

  За эти десять сотых их успели дважды посетить медсестры из детского. К счастью, без лучшей подруги Илана. В первый раз похихикали: 'Ой, тут голые люди', - и выскочили, во второй: 'Извините, в женской занято' - и уже не особо торопились, разложили на лавке свои вещи. На третий раз они, вероятно, остались бы. Илан был бы и не против, но Намур задерживаться до третьего раза постеснялся, заспешил, быстро вытерся и взял себе чистое белье с общей полки. Окончательно нанялся в сиделки, подумал Илан. Уже ходит в госпитальной одежде. Да и пусть. Скоро и стеснятся перестанет, привыкнет, что голые люди в госпитале рутинное явление.

  - Давайте договариваться, как мы работаем, - предложил ему Илан, когда они вышли обратно в коридор. - Я считаю, что по вашему делу есть новый пострадавший, я кое-что собрал для вас, и хочу это обсудить.

  - А можно не со мной? - Намур нахмурился. - Или не только со мной. Лучше пригласить ребят из префектуры.

  - Я пригласил. Но Тайную Стражу в Арденне возглавляете вы. Или я что-то неправильно понял?

  - Возглавляю, - кивнул Намур. - Но я не следователь, я инженер. Назначили меня не потому, что я талантливый безопасник или криминалист. А потому, что сюда пришло горное оборудование и ехали люди, которыми я должен был руководить. Не доехали. Теперь все плохо и неясно. Поэтому мне нужен кто-то, кто соображает в следственных процессах и процедурах лучше, чем я. Я поддержу. Я пойму. Но сам я много не нарасследую. Мне сначала нужно объяснить. Если вы возьмете на себя такой труд, я буду бесконечно благодарен.

  Чтоб вы так жили, как прибедняетесь, подумал Илан, но вслух сказал:

  - В операционную доставили доктора, который, скорее всего, лечил Номо. В Арденне какой-то нездоровый падеж на докторов, этот уже третий. Доктор был при смерти, сейчас его тянут с того света обратно и, видимо, вытянут, но он не может сказать, что с ним произошло. У доктора обрублена правая рука на три пальца выше локтевого сустава. По-моему, он даже не помнит, как его зовут. Я соберу вам анамнез преступления. Но ломать голову над ним вы будете сами. С вашими тайными обществами, сектами, стражами и прочими ребятами. Я вам отдам мешок его вещей. Одежда, обувь, медицинская сумка. Нужно рассмотреть грязь на башмаках, чтобы определить, где в порту он так попал и не принесли ли его из другого места, бросив умирать не там, где пытали или казнили. Не переполз ли он туда сам в поисках помощи, если да, то откуда. Нужно обследовать одежду и прочие вещи, на вызове это с ним случилось или после, нет ли чего недостающего или, наоборот, лишнего. Отрубленную руку найти, в конце концов. Нужно вызвать и опросить солдат портовой стражи, которые его привезли и вообще искать свидетелей. Я считаю, дело о нападении на доктора Эшту связано и с убийством Номо, и с исчезновением Адара, и с похищением ваших людей, и с попыткой поджога 'Итис'. Инспектор Аранзар считает, что убирают свидетелей. Тех, кто может что-либо знать или кого-то опознать. В общем, дело это исключительно ваше.

  Намур проглотил информацию молча. Илан отвел его к предоперационной и выдал обещанный мешок, который перед тем, как идти мыться, затолкал под смотровую кушетку. Сказал:

  - Можете подняться ко мне в лабораторию и ждать там своих ребят. Если ваш секретарь сумеет в ночи их найти и оповестить, разумеется. Не сумеет - просто забирайте себе, потом вместе посмотрите. Мне важнее разобраться со здоровьем вашего друга, чем с попытками вернуть меня следователем в префектуру или завербовать в Тайную Стражу. Вы согласны?

  Намур был согласен. И то хлеб. Илан проводил его к чугунной лестнице, сам вернулся и заглянул в темную послеоперационную палату. Не стало ли хуже после того, как Гагал извинился. При перестановке кроватей доктору Актару не на ту сторону положили подушку. Лежать он мог только на левом боку, на спине отчего-то не хотел, и получалось у него лицом в стену. Илан предпочел бы наоборот. Завтра не забыть переложить. В палате было тихо. Илан, легко ступая, подкрался к Ифару. Спит. Не храпит, но спит честно. Перешел к затихшему соседу-плаксе, наклонился, засомневался, приложил ладонь к щеке со стороны подушки. Рёва-корова, дай молока. Вся подушка мокрая. И что делать?

  - Мне нужно с вами серьезно поговорить, доктор, - сказал шепотом Актару, чуть поворачивая к себе его голову. - Не о плохом. О хорошем. Доктор Гагал извинился?

  Слабый кивок в ладонь.

  - Лекарство дал?

  Опять кивок.

  - Не обидел на этот раз?

  Отрицательное движение головой.

  - Болит где?

  Молчит. Шея напряглась.

  - Если скрывать, легче не станет, - сказал Илан. - Могу я помочь - я помогу. Бывает, что не получается. Но не бывает, чтобы я бросил или забыл.

  - Внутри. Глубоко. Не там, где шов.

  - И обезболивающее не действует?

  Опять отрицание. Дурацкое у доктора Арайны лекарство. Тут действует, там не действует.

  - Откуда начинается и куда отдает, покажите рукой.

  Показал спину в области крестца и вниз.

  - Доктор Илан, можно меня посмотрит другой врач? Не поймите меня неверно, я вам доверяю. Но вдруг вы что-то пропустили или не так толкуете...

  Здравствуй, песенка про щенка хирурга. Недолго Илана считали лучшим. Не прочитал мысли, значит, плохой врач. Как быть? Пальпировать глубоко нельзя, внутренние швы не зажили. Волшебные руки... Гагал оставил их на тумбочке рядом с банкой лекарства от Арайны. Перчатка, завязанная одна в другую, в кармане есть. Успокоить разгулявшуюся тревожность одной хватит. Ну, что, доктор Актар, готовься, ты напросился.

  - Ложимся на спину, ноги согнуть.

  - Но я...

  - На спину, ноги согнуть. Кричать тихонько, если что. А то доктор Ифар проснется, плохо про нас с вами подумает.

  - Вы не так меня поняли!

  - Я сказал, кричать тихонько. Поворачивайтесь. Ничего ужасного я с вами не сделаю.

  Недовольный Актар стащил с себя одеяло медленно и обреченно. Не этого хотел.

  Илан осторожно прощупал все доступные места в поисках веской причины для глубоких некупируемых болей. Со стороны брюшной стенки ничего нового и неожиданного не нашел. Боли были не кишечные. Не мочевой пузырь, не печень, не оставшаяся почка, не что-нибудь другое. Повернул пациента обратно на бок, встал возле кровати на колени (как там доктор Ифар говорил - ты должен каяться перед людьми; это ли не покаяние). Пощупал так. Ни грыжи, ни уплотнений, ни отеков, ни нарывов. Ничего. Надел перчатку. И изнутри нет никакой органической патологии. Если не считать обострения древней и не вполне обычной хрони. На предоперационном осмотре уплотнение по заднему сектору пальпации в области копчика тоже прощупывалось, но едва заметное. Илан определился с точками болезненности, надавил одновременно пальцем изнутри и кулаком со стороны копчика. Актар закричал: 'Хватит!' Доктор Ифар рывком поднял голову с подушки.

  - Что мешает сразу жаловаться? - спросил Илан, стаскивая перчатку и бросая ее под кровать.

  Молчит. Обиделся. Жалеет себя, невротик чертов. Теперь доктор Илан будет злым и виноватым, сделал больно.

  - Что мешает? - повторил Илан чуть громче.

  - Если это рак, - дрожащим голосом прошептал Актар в стену, - прошу, не нужно меня лечить. Зачем мне лишние страдания, чем скорее я умру, тем лучше...

  Илан вернул на место откинутое одеяло, положил на Актара обе ладони, одну на плечо, вторую на бедро, подержал, потом слегка его встряхнул. На самом деле было желание удушить, просто Илан сдержался.

  - Радость моя, - сказал он, очень старательно делая свой голос спокойным и отфильтровывая из речи запрещенные слова и обидные болотные присловья, - я выворачивал тебя наизнанку, я общупал и осмотрел тебя везде, я изучил и запомнил тебя вдоль, поперек и насквозь. Ты мне что такое сейчас лепишь? Думаешь, доктор молодой, зеленый, ничего не понимает? Или доктор хирург и в голове у него одни тупые операционные схемы? Что невнимательный, температуру не измеряет, давлением не интересуется? Ну, так меня научили обходиться без измерений. Я работаю на самом краю, у меня не всегда для этого есть время и есть рядом приборы. Ты у меня на кончиках пальцев. Весь. Как рыбка в волшебном фонаре. Я чувствую тебя по пульсу, по дыханию, по влажности кожи, по рельефу вен, по тонусу мышц... У тебя все хорошо. Отеки уходят, шов заживает, воспаления нет, давление снижается. Ты выздоравливаешь. Я тебе не вру. Придушить тебя иногда хочу за противоречия, за желание жить и полное отчаяние, смешанные один к одному в мерной ложке, это правда. Не дай бог тебе таких пациентов, как ты сам. Я позову Арайну, пусть он с тобой поговорит, пусть объяснит всё то же самое, кажется, он умеет убеждать лучше, чем я. Как он заставил тебя согласиться на операцию? Что сказал тогда?

  - Что вы государь Арденны и личный врач императорской семьи, что отказываться нельзя, а то накажут...

  Илан удивленно замолчал. У него даже злость прошла.

  - Чушь какая. Что значит - накажут? Розгами по жопе, что ли? И ты ему поверил?

  - Не знаю... Очень неловко было. И страшно. Словно в дурной сон попал.

  - Мальчики, потише, - раздался ворчливый голос Ифара. - Я спать хочу.

  - Похоронил себя из-за ерунды, - укоризненно сказал Илан.

  - Что с ним? - спросил Ифар.

  - Спазм копчиковой мышцы. И крестцово-остистая связка повреждена лет сто назад. Наверное, сам забыл, когда и как упал. Раньше поднывало, но терпимо на фоне остальных болячек. Во время операции отлежал или потянул на жестком столе, перенервничал, зажалось всё намертво. Мы-то укладываем, как мне удобно, а не как пациенту. Теперь болит, а он не помнит, почему.

  - Тампон с маслом зверовника на всю ночь сам знаешь куда, - сонно отвечал Ифар. - И не мешайте спать.

  - Или тринитрин с ланолином один к пятиста, - согласился Илан. - Консилиум окончен. Мазь нужно готовить, остальное принесу.

  Пошел на пост за лампой, гиффой, перчатками и двумя шприцами, большим и маленьким. Обколоть на ночь, чтобы успокоился и поспал. Не забыть предупредить Гагала. Для акушера травмы копчика, в том числе, застарелые, привычная патология, нередко случаются в родах. Гагал умеет хорошо с этим разбираться. Обязан уметь, иначе зачем его здесь держат. Я люблю людей, говорил себе Илан, люблю пациентов, моя жизнь это пациенты, мое время посвящено пациентам. Они меня бесят. А я их люблю. Даже Намура. Даже Ифара и других хирургов. Даже терапевтов. Даже тех, кто называет меня 'государь Арденны'. Убейте меня кто-нибудь, ибо я предвижу свои дальнейшие мучения...