Знакомый холодок по венам в руках, знакомая боль в ноге. Наяву. Значит, не умер. И мозги не пережог — вроде, осознает, где он, что с ним, не дурак. Глаза только плохо открываются.

— Дурак совсем, — опроверг выводы голос Кайи. — Идиот. Болван. Кретин. Как можно так пугать людей? И коробку твою белую я разбила бы, если бы она ломалась. Крепкая, зараза. На камень падает, и — ничего. Это она во всем виновата. Я прямо душой чувствую, какое в ней гнездится зло...

— Все нормально, — еле разлепив губы, прохрипел Илан. — Не трогайте мою коробку...

И шлепок по темени, сопровожденный писком Мыши:

— Извините, от меня...

Илан помолчал и некоторое время лежал неподвижно. Кайя сняла закончившуюся капельницу, поволокла за собой штатив и недовольно шваркнула дверью.

— Что сейчас? — неопределенно спросил Илан, но Мышь его поняла:

— Ночь.

— Сколько?

— Вторая четверть второй ночной.

Илан оглянулся на столик:

— А белая коробка где?

— В платной уборной у мусорного ведра. Кайя ее в окно выбросила, но я назад принесла. Это же нужная вещь... Только она не разрешила ее рядом с вами ставить.

— Правильно. Молодец... Чего она испугалась-то так?

Мышь шмыгнула носом:

— Вы сутки спали. Вы знаете? Не могли разбудить вас — ни она, ни я, ни доктор Никар. Словно парализованный.

Мысли у Илана не формулировались. Кроме того, что хочет в уборную — к белой коробке и сам по себе, — он ничего не понимал.

— Подожди-ка... — Илан сделал усилие и сел, с мучительным удовольствием выпрямляя спину. Замер, пережидая боль. Лежать сутки на короткой жесткой кушетке с подставленной под ноги табуреткой — так просто позвоночник и суставы не простят, еще с четверть стражи будут отзываться. — А как... — чуть не сказал «мой брат», вовремя исправился: — ...твой хороший друг, которого ты хотела выручить?

— Его увезли. — Мышь отвернулась.

— Куда? — удивился Илан.

— В морг, — сказала Мышь в стену.

Илан промолчал. Не знал, что ответить. Каждый раз очень трудно со словами, когда кто-то умирает. Из-за этого ушел из детской хирургии. Там совсем не было никаких слов.

Но здесь случай другой. Настоящей скорби Илан не чувствовал. Поражения в борьбе с болезнью тоже. И не понимал легкости, с которой Мышь Байро простила.

С одной стороны, Илан прекрасно видел, что произошло: столько всего наделано, что некуда деваться. С другой — «вошел и не вышел» Байро не сам по себе, а вместо Илана.

Не так представлялось Илану исправление ошибок, но история Черного Человека дошла до логического завершения. Завязанные узлы нельзя было развязать. Только разрубить одним ударом. Пожертвовать собой, раз другие жертвы не приняты жестокими арданскими богами.

Аранзар может быть доволен. Зло наказало себя само, но не так, как любит Джениш, захлебнувшись собственным ядом, а так, как нравится маленькому ходжерцу — через искупление действием.

Осталась нерешенной последняя загадка — пять лар Арима-рыбака. Хотя, и это уже не загадка. Столько стоит перевоз с Тумбы на Арданский берег. Ради несчастных пяти лар Арим-рыбак, хранитель контрабандных сокровищ, рискнул всем состоянием Черного Человека и всеми надеждами госпожи Нарданы. Забрал агента береговой охраны Номо на Тумбе и сдал на руки не кому-нибудь, а печально знаменитому инспектору Адару, который всё знает про торговлю пьяным грибом в Арденнском порту, и еще немного больше, чем всё. Эту неразумную жадность ему не простили.

К счастью, Илан не следователь, не состоит в войске Порядка и Справедливости, поэтому между порядком и справедливостью — что из них ставить на первое место — выбирать не должен. Он врач, и может позволить себе роскошь никак не оценивать содеянное. Врач лечит не только врагов, но и преступников. Не будет ли конфликта между префектурой и гильдией врачей, если в отчете Джениша во всем сделать виноватым Ирэ, пусть беспокоятся сам Джениш, тетя Мира и доктор Ифар.

Оценивать последний поступок Байро Илан тоже не будет. Нет решения, как у Ардареса. Нет оценки. Нет точки опоры, через которую случившееся можно было бы взвесить и классифицировать как плохое, хорошее или случайно-нейтральное. Здесь нет широкого жеста, геройства, подвига. Есть вынужденный шаг с неразборчивостью в средствах, нежелание остановиться и оглянуться, неумение жалеть кого-либо, даже себя. Цель всего содеянного — не поворот мира в справедливую или, хотя бы, какую-то свою сторону. Нет, просто важные, но чисто житейские проблемы — выжить самому и вытащить семью. И еще это был подкуп: теперь Илан Черному Человеку должен.

Ненависти, злости у него нет, несмотря на количество пострадавших в этой истории — Ирэ, Рыжий, Арим-рыбак, Мышь, Номо, доктор Раур — только те, про кого Илан знает и сразу вспомнил. При всей своей просчитанной неразборчивости в пути по головам Нардана все-таки дура. А дураков всегда... нерационально жалко, что ли. Нардана — жертва. Но кто тут не жертва?

И ведь они пытались вырастить кого-то из детей Лау и детей в Бархадаре, воспитывали их на беде. Не так, как делал со своими детьми Черный Адмирал, вышвыривая в жизнь, словно котят в реку. Держали под контролем. Может быть, это и есть конечная цель? Кто должен был вырасти под таким давлением? Черные многощупальцевые каракатицы, которые захватили бы и затопили ядовитыми чернилами мир? Вот в этом, Илан считал, и состоит наибольшее преступление.

А Мышь наивная дуреха, слишком глубоко прониклась госпитальным принципом помогать всем, забыв, что нельзя вовлекаться в чужие проблемы душой — так не получится лечить. Сидит, горюет.

Что дальше? Дети красивой женщины в Бархадаре, записанные на Байро, свободны. Продажа их за хозяйские долги отныне незаконна. В идеале. Если в Бархадар озаботятся отправить бумаги, и эти бумаги успеют вовремя. А ведь Илан даже не знает точные сроки долговых обязательств, то есть на деле случиться может что угодно, девочки со смешными косичками могут быть уже проданы и перепроданы, и их нужно выручать. Ардарес этим не займется. Придется Илану.

— Я все понимаю, — сказала Мышь в наступившей тишине. — Это госпиталь. Здесь бывает. Я уже привыкла.

Она права. Бывает. Госпиталь. Привыкла. И Илан привык. Белый куб теперь в руки брать не хочется. Куб нужная, полезная, целебная вещь. Но у него внутри могила.

Нет, лучше Илан будет работать скальпелем под газовой лампой, как раньше. Даже если это отсталость и дикость. Зато теперь он точно знает, что, при всей искусности медицинских лап и совершенстве капсул, далеко не все хирурги из «Крепости» что-то сумеют, если лишить их фона. А Илан может.

— Кир Хагиннор приезжал, сказал, мчаться к нему сразу, как вы проснетесь, — передернув плечиками, сообщила Мышь. — Оставил мне карету с настоящим кучером. Ту самую, красивую, с золотыми гвоздиками. Прямо так и сказал: это тебе. Ну, я поеду, что ли? Или вы сами?

— Погоди, Мышь. Вторая ночная же. Нельзя в такое время к киру Хагиннору.

— Он сказал: в любое время дня и ночи. Едем?

— Нет. Давай сама. А лучше подожди до утреннего обхода.

— Так он волнуется же. Сначала приезжал почти сразу, как вы ушли. Нам не верил, сам все палаты обошел и весь второй этаж, сюда только не сумел войти, Кайя встала грудью и не пустила, сказала, нельзя мешать. Он уехал, через стражу снова вернулся. Все время спрашивал про вас.

Спасибо за информацию. Теперь есть подозрение, кто разбудил Черного Человека.

Фон бушевал по госпиталю в ту ночь, как море в штормовой прилив. Достаточно было иметь слабенькие ходжерские способности и двигаться против волны, чтобы найти и сам источник, и проводник, способный продвинуться ближе к источнику. Если Аранзар не послушался Джениша и вместо префектуры пошел в Адмиралтейство или сплавил туда донос — может быть, даже заготовленный заранее, — кое-что кир Хагиннор про Черного Человека знал.

— Он не за меня волнуется, Мышь, — покачал Илан головой. — Подожди, я сам узнаю, все ли в порядке. Ключ от уборной где?

Мышь достала из кармашка, подала. Илан, скривившись на правый бок, похромал за кубом.

— Доктор, вы там в зеркало на себя поглядите, — посоветовала Илану в спину Мышь. — Чтобы потом не удивляться, отчего на вас люди злые.

В уборной было темно. Наощупь Илан нашел окно и открыл его настежь. Светлее не стало, огрызок луны ушел куда-то за башни дворца и светил с другой стороны. Было свежо, но не холодно. Ветер пах морем и скорой весной. Илан подобрал с пола испачканный куб, поставил на подоконник, сел рядом. И понял: он не видел снов. Совсем никаких, за все сутки. Значит, что-то в голове все же пережглось. Да и к лучшему, если так.

А теперь стряхнуть с себя оцепенение, вызванное последней новостью. Внутренний дар на месте, жужжит, как боевая звезда, выспался и готов к визиту в «Крепость».

— Я понимаю, чего вы на Хофре такие тошные, — говорил государь — поначалу из серой мглы; Илан его слышал, но не видел. — Это ваши предки все придумали, всю эту дурь. Бюрократию развели, протоколы, процедуры, таймеры, отчетность...

— С чего я вдруг тошный? — голос Обморока.

— Ты один нормальный... — сказано тоном «на самом деле нет».

Поле зрения прояснилось. Стены операционной сблизились, превратив безразмерное помещение в небольшую комнатку, аналог больничной палаты. Капсулы в ней уже не было, просто койка — плавающая в воздухе, как плавали в командном зале кресла. Человеческая такая, нормальная койка, привычная — с подушкой, простынями, одеялом. За койкой сбоку журнал состояния пациента из бегущих огоньков и какие-то коленчатые трубки, почти сливающиеся со светло-серыми панелями стен. Илану на миг показалось, что в Обмороке проснулись светлые, но неправильные чувства, потому что государь лежал головой у него на плече. Потом Илан рассмотрел, что эти двое не обнимаются, просто Обморок, сидя рядом на полу, помогает подопечному держать в зажиме анализатора запястье, бормочет: «Ну?.. И в какое дупло это нужно втыкать?..»

Отлипла гибкая лапка скарификатора, оставив на коже темную полоску, залепленную кровоостанавливающей пленкой, отлип и Обморок. Уложил больного поудобнее, поправил подушку, подоткнул сползшую простыню.

— Доктор! — первым заметил Илана Обморок и завертел головой, словно доктора можно было увидеть.

Впрочем, Илан не знал, могут они его видеть, или только чувствуют присутствие фоном.

— Живой! — неподдельно обрадовался Аджаннар. — Мы так боялись, что ты остался внутри! Не поняли, вышел ты или нет.

— Живой, — подтвердил Илан. — У вас все в порядке? Не выглядите счастливыми...

— Мы счастливы, — быстро ответил Обморок.

— Не очень, — заявил Аджаннар. — Доктор, скажи ему, чтоб он больше так не делал.

— Как?

— В лоб меня не целовал!

— Я тебя не целовал! — возмутился Обморок. — Я проверял температуру тела!

— Кто тебя научил так проверять температуру? — продолжал сердиться государь. — Вот датчики, вот монитор, читай оттуда, если беспокоишься!

— Бабушка научила. У нас на острове все так проверяют.

— А у нас на острове все так с покойниками прощаются! И всё, не лезь ко мне, я сам.

— Я видел, как ты сам! Даже не надейся. Нет, я тебя сюда привел своими ногами, я тебя так же отсюда и выведу. И мне плевать, как ты к этому относишься. Сам он...

— Ну-ну, — сказал государь и добавил, словно передразнивая голос Обморока: — «Войдииите»...

— Вы чего ссоритесь? — удивился Илан. — Где единомыслие Крыла?

— Да потому что у нас тут без тебя было!.. — махнул рукой Обморок.

— Стукач, — огорчился государь. — Вот именно — где единомыслие... Я же просил не рассказывать!

— Врачу нужно рассказывать все, — поучительно изрек Ариран непреложную истину.

— Ты сам хорош. Было и прошло. Я всё могу контролировать сейчас.

— Что было? Не расскажете — я запись посмотрю, — пообещал Илан.

— Наш пациент чуть не сбежал, — доложил Обморок.

— Это я-то сбежал? Это ты от меня сбежал!

— По порядку, — попросил Илан.

По порядку оказалась чисто арданская история в духе госпиталя, в котором чудят и больные, и персонал. Пациент уже пришел в себя после наркоза, ненадолго прикрыл глаза, чтобы отдохнуть и осознать свое счастье — выкарабкался. Хвост разберет как, но не по первоначальному плану. Ничего не объяснили, усыпили, дышать больно, в груди лишние дырки, доктор пропал. Но выкарабкался.

За стеной слева от монитора имелась санитарная комната. Обморок решил, что подопечный спит, можно уже расслабиться, и отлучился на сотую по нужде. Но, так как сиденье было с подогревом, стенка, на которую можно опереться, мягкая и близко, а Обморок потратил много сил на обучение, переволновался, не спал двое или трое суток — точно он сам не помнил — он пригрелся, привалился и нечаянно заснул.

Что подумал государь, лишенный доступа к управлению «Крепостью» и оставшийся без таинственно исчезнувшего товарища, обещавшего быть неотлучно рядом, когда открыл глаза, он не рассказывал. Понятно, что ничего хорошего — предали, бросили, заперли, оставили в одиночестве осмысливать природу идиотизма. Он сумел отцепиться от трубок и приборов, вылез из капсулы, на тот момент еще вливавшей остатки назначений, и на четвереньках отправился восстанавливать контроль за ситуацией. Входная панель оказалась заблокирована на случай, если пациента хватил послеоперационный психоз, дверь в уборную почему-то тоже. Тогда государь догадался и стукнул туда кулаком. А Обморок спросонья отвечал: «Войдите!» Войти больной не смог, потому что его скрутило у порога, он ткнулся лбом в пол и так прилег отдохнуть. Хорошо, что двери в медблоке раздвижные, а то бы из санитарной комнаты Арирану было не выбраться.

В капсулу проснувшемуся Обмороку пришлось запихивать страдальца под завывания сигнала тревоги, обвинения в нарушении режима, внимание старших из командного зала, полыхающий красным монитор журнала, на котором переехали порог допустимого все показатели, и борьбу с собственными сползающими штанами, которые он в спешке не успел нормально завязать. Но как-то обошлось. Наверное, Илан правильно настроил капсулу перед тем, как уйти. И вообще все сделал правильно и надежно. Благодарность...

Илан аккуратно сдал назад и погасил куб. Благодарность не нужна. По крайней мере, сейчас. Он не ради благодарности сделал то, что сделал. Не чтобы разменять свою работу на признательность или блага для себя, семьи или даже всего Арданского берега. Сделал просто потому, что кроме него никто не смог бы.

Сейчас у него есть более насущные надобности. Ему бы помыться, переодеться, поесть и попить. По Спуску, к которому выходят окна, гремит в темноте, удаляясь, карета — Мышь не послушалась Илана. Взрослая, самостоятельная девушка, которая принимает личные ответственные решения.

Непонятно, сколько времени остается до рассвета, но скоро здесь будет кир Хагиннор, и ему придется рассказывать, что все в порядке, операция прошла успешно, крылатые не подвели. Волноваться больше не о чем. Разве что о дальнейших отношениях с Хофрой, которой скоро покажут Небесную Столицу прямо с неба. И ладно, хорошие новости Илан сообщать умеет и любит. В отличие от плохих. Хотя приподнятого настроения от свалившейся, наконец, с плеч огромной ноши у него нет.

Теперь в дезинфекцию под душ и за чистой одеждой.

Там горит свеча с отметками страж. До утренней смены около восьмой части. Окончание ночной, оно же — окончание суточного дежурства у тех, кто на сутках, — смутное и темное время, в которое никто ничего не соображает. Чьи-то раскрытые шкафы, разбросанные по кафельному полу, подмокшие рваные подкрадухи. По обрывку усталых разговоров в моечной — завтра госпиталь для поступлений закрыт, будут морить клопов.

Вода в душевых полутеплая, но мыться можно. Мужских рубах в достаточном количестве прачечная так и не обеспечила. К утру чистые есть только женские. Причем, огромные, велики даже рослому Илану. Он закутался в пространное полотно рубахи, вышел к зеркалу смотреться, как просила Мышь. Вначале не видел ничего, никаких причин для злости. Потому что коридорная лампа была в стороне, а свою он вначале поставил на пол. Рассматривал себя. Илан как Илан. Что изменилось? Он стал более уверенным в себе? Есть немного. Но не особенно... А потом наклонился за лампой.

В северных землях и на Ходжере есть праздник — день Красной луны. Соответствует новолетию. Но, чтобы луна стала красной, она вначале должна полностью выгореть. Дотла. До белого, бесцветного пепла. Такой лунный пепел Илан видел в зеркале.

Поднял лампу выше, развязал узел волос, который собирал на затылке, чтобы не замочить под душем и не сушить потом две стражи. Перекинул косу единобожца через плечо. Снизу до половины длины волосы оставались черными, но чем выше, тем больше в них было белых нитей. А голова вся абсолютно седая. Странно и непривычно себя таким видеть, но Илану почему-то нравилось. Даже очень нравилось. Жаль, что цвет поменялся не целиком. И переход получился сивый. Интересно, в какую сторону пойдет процесс дальше, в темную или светлую?.. Но все равно хорошо. Хотя матери похвастаться будет нельзя. По крайней мере не сразу. Илан улыбнулся. Он перестал быть отражением Черного Адмирала. А щупальца... Очень меткое название для черного дара. Делаешь суровое лицо — чувствуешь, как распускаются щупальца. Улыбаешься — нет их, убрались. Здорово!.. Что он там себе придумал насчет черного цвета? Чушь. Зло таится в темноте, а черное темноты не боится.

Но за платком, чтобы замотать эту красоту и избавить себя от лишних вопросов, нужно сходить.

Когда завязывал платок, в приемнике послышался грохот и вопли:

— Куда ты тащишь! С собаками нельзя! Туда нельзя с собаками, это больница!..

Спотыкается на пороге и ломится через раздвижную дверь кто-то огромный.

Джениш.

— Это ко мне! Пропусти! — крикнул Илан санитару, который пытался отнять у Джениша большую плетеную корзинку с крышкой.

— Вот! — сказал Джениш, прорвавшись и ставя перед Иланом свою корзинку. — Я успел к тебе до адмиралтейских! Как хорошо, что ты здесь, а то бы я вот этому, — он оглянулся на санитара, — в морду съездил. Это не взятка! Даже не подарок. Это крик о помощи. Избавь меня хотя бы от одного! Их десять штук было, понимаешь? Два с половиной месяца вся префектура с ними мучается. Сгрызли всё и всех. Люди их берут, потом назад приносят: слишком зубастые, кусаются. А нам на псарне столько собак не нужно. Осталось трое. Две девки и парень. Выбирай любого!

Илан осторожно приподнял складную крышку корзины. Оттуда сразу высунулись три мокрых носа. Рыжие на Илана зарычали и оскалились, а черный обрадовался. Илан достал крупного, лопоухого и тонкохвостого, как Чепуха, щенка, поднес ближе к свету. На складчатой угольно-черной морде часто замелькал язык в попытках обслюнявить Илану лицо, по-щенячьи запахло редькой, задрыгали неуклюжие толстые лапы, замельтешил прутик хвоста, и прямо на чистую рубаху брызнула тонкая струйка щенячьей мочи — от радости, от избытка чувств. Черные и зубастые братья друг друга узнают сразу. Илан спросил:

— Мать Чепуха. А отец кто?

— Чудовище из Мертвой пустыни. Подробностей тебе лучше не знать.

Илан видел пустынных собак. Огромные псы для охраны караванов. Клыкастые, опасные. Идущие в бою до конца, потому что таков смысл их существования — биться за своих до смерти.

— Большой вырастет?

Джениш замялся:

— Ну... изрядный.

— Тогда вот этого и возьму. Он тут самый зубастый?

— Он. Как назовешь?

Называть человеческими именами собак неправильно, людей собачьими тоже. Сложно объяснить принятое решение. Это не оскорбление человеческого достоинства, это знак памяти. О помощи, о последней встрече, о внутренней силе, о воспитании на беде, о семье. Напоминание, до чего не стоит доводить жизненные ситуации.

— Байро, — сказал Илан. — Хорошее имя для черного и зубастого.

15.05.2023

Предупреждение

Дорогие читатели! Книга закончена. На третьи сутки после публикации эпилога она будет помещена в черновики для финальной редактуры. Кроить в тексте ничего не буду, просто типографировать для оптимального вида в читалке. Плашку "завершено" я поставлю сразу после.

Скачивание будет, но месяца через два после начала продаж.