И в это мгновение пришел вызов из «Крепости». Настолько невовремя, что более неподходящий момент вряд ли можно было выбрать, выцеливая специально.

Там наконец-то были готовы, а то, что прямо сейчас не готов Илан, вызвало прохладное недоумение — личные дела, родственники, отдых, пища, настроение — это все вторично по отношению к делам государственным. Доктора предупреждали, чтобы он был готов в любой момент? Предупреждали. Доктор не забыл, что имеет дело не с простым пациентом, а с государем? Нет, тому не нужно особое отношение словно к хрустальной вазе. Но следует учитывать, что надолго государю отрываться от государственных дел непозволительно. Неподарок, конечно, замена на время, только он не государь, он видимость государя и годен лишь в провинции. Арим знает, что предпринять, если у императора на церемонии прилюдно начнут сползать чулки, но, если понадобится серьезное решение, как случилось, например, с помилованием преступников, полагаться на него, доверять ему невозможно.

Поэтому все задуманное нужно делать быстро. Лишних суток, даже половины суток на дальнейшие приготовления нет. Доктор в госпитале, куб при нем, в чем проблема? Сколько нужно времени собраться с мыслями и приступить? Четверть стражи? Половина? Да не бойся ты, доктор, там медицинская капсула высочайшего класса. В отличие от многих других помощников, была закрыта, никто ее не трогал, она не копила ошибки, как командный зал или системы жизнеобеспечения жилых уровней. Она не запутается в своей работе. Тебе нужно только за ней присмотреть, как требуют протоколы, и направить, если будут какие-то сомнения из-за того, что у нее твои лекарства, а не ее собственные. Вы друг друга поймете, как поняли с кубом, все сложится. Просто будь рядом во внутреннем пространстве, и достаточно. Эта техника создана в помощь людям. Я ею уже пользовался, мы ее тестировали, она исправна. Чаёрину и Мараару в капитанской рубке сложнее приходится. У нас даже Ариран за день научился контролировать многоуровневые процессы, что ты сомневаешься? Быстрее начнем, раньше закончим...

А Илан понимал, что дело не в готовности. Государю самому страшно. Аджаннар собрался и решился, другие крылатые его поддержали, но, если затянуть подготовительный период, у него сдадут нервы, или кто-то из крылатых не выдержит по здоровью, и все рассыплется. А то что Ариран научился контролировать процессы, доступа к управлению медблоком ему все равно не дало, процессы процессам рознь.

В общем, время, чтобы выпить очень крепкий, очень сладкий чай для Илана нашлось. Потом следовало разыскать в акушерском недогосударя Неподарка и посадить его возле Черного Человека. Разбудить Мышь, попросить ее последить уже за самим Неподарком хотя бы в меру ее еще неокрепших сил. Послать в детское за Кайей, вручить ей под ответственность самого себя. Отдать ключ от малой сестринской, велев запереть дверь снаружи и заглядывать раз в восьмую часть стражи, не пугаясь того, что там увидит. Даже присутствует кое-какая удача — Кайя в госпитале, Мышь отдохнула, Неподарок трезв. Как-то даже неправдоподобно хорошо. Обычно так не бывает. Ну, ладно. Тронулись — поехали.

Куб Илан поставил на столик в малой сестринской. Запустил его и постепенно раскрутил на максимальную мощность фона. Сам сначала сел на кушетку рядом. Потом подумал, взбил несколько жестких, свалявшихся подушек из шкафа, сложил в угол к стене и устроился полулежа. Закрыл глаза, попробовал войти в состояние, которое Мараар назвал «полуактивным режимом».

Чтобы оказаться в «Крепости», не нужно было лететь на волшебном корабле через океан. Мгновение, и Илан сквозь внутреннее пространство увидел внешнее — то, которое окружало крылатых. Не целиком — огромный командный зал окутывало серое марево, словно у Илана сузилась и замутилась зона периферического зрения. Зал тоже был светло-серым — пол, потолок, стены где-то там вдалеке. Особого напряжения и траты сил Илан пока не чувствовал. Похоже было на состояние, в котором он впервые надолго провалился в куб. Ощущение, словно находиться здесь можно бесконечно. Нагулявшись по неведомому, уйти поспать, потом вернуться, не отключаясь.

«Взгляд» куба фокусировался на небольшом поле перед Иланом. На первом плане был государь — сидел с ногами в полупрозрачном кресле, висящем без опоры и похожем на сухой лепесток безвременника. Он был в рубахе навыпуск, бархатных штанах от царского наряда и босиком. Рыжий сидел в таком же кресле чуть дальше, смотрел на картину гористой местности, изображенную с высоты и развернутую во всю стену. Крупнее, чем карта. Вообще не карта, а взгляд птицы в полете. Взгляд этот двигался, скользя по горам. Птица летела.

В воздухе там и тут плавали какие-то огоньки, мешая присмотреться, что там дальше. Рыжий заметил Илана, обернулся и помахал ему из-за спины государя, приветствуя. Палач и Обморок были здесь же, но не видны за огоньками и маревом. К Илану пришла их реакция на его появление — Палач поклонился, Обморок откуда-то из недр зала прислал лыбящийся и машущий пухлыми ладошками эмотикон.

Ждали Илана всей командой. Вот и хорошо. Значит, действительно приступаем. Личные переговоры в этом режиме предусмотрены? Предусмотрены, отлично.

Для начала сказать пару ласковых торопливому государю. Тот знал, что к операции нужно готовиться не только в командном зале «Крепости», но почему-то посчитал, что его это не касается. Не ел и не пил достаточное время — хорошо, но неполно. Отправлен был в местную санитарную комнату готовиться по всем правилам с мытьем и клизмой, это важно. Призванному следом на приватную беседу Обмороку Илан сказал так:

— Командный зал тебе в ближайшее время не светит, забудь про него. У тебя отличный опыт госпитальной сиделки, в этом качестве ты в ближайшее время будешь нужен. Иди следом. Вымойся, переоденься, будь готов сидеть возле послеоперационного, следить за состоянием, держать за руку и уговаривать, что все хорошо или, хотя бы, не очень плохо. Надеюсь, что доведу дело до конца, но после могу выпасть надолго. Поддержи в это время товарища. От того, как ты себя проявишь, зависит мое к тебе доверие в дальнейшем. Ты хотел породниться с нашей семьей? Порхающие в мечтах или в небе нам не нужны, своих хватает. Нам нужна родня, на которую можно положиться в делах и твердо стоя на земле. Сосредоточься на этой задаче, и ты получишь вознаграждение — то самое, которое просил.

Медицинский блок встречал Илана как родного — открыт, сверкает, разводит под высоким потолком белые хирургические лапы, словно для объятий, встряхивает ими, перебирает арсенал, предлагая возможные и невозможные, в представлении Илана, инструменты. Все рабочее, по желанию двигаются даже стены, делая пространство более камерным, не таким пугающим. Работа запланирована не на многопозиционном столе, предназначенном для более простых случаев. Реанимационная капсула выплывает в центр, она похожа на стеклянную лодку, до половины наполненную кремово-белым, мелким, как пыль, стерильным песком. Песок этот не песок, а стекло не стекло, но неважно. В воздухе, точно так же, как в командном зале, двигаются огоньки, из них формируется карта состояния пациента, по ней бегут надписи, линии, сполохи — что-то вроде записи прикроватного листка. Немного мешает то, что Илан читает на этом листке по отдельности буквы и цифры, которые появляются и бегут снизу вверх, но не сами слова и не смысл написанного. Есть параллельные объяснения от куба, пусть и с задержкой. Перевод отъедает время на реакцию, но это лучше, чем ничего.

Сам куб, работа с кубом намного проще. По сравнению с капсулой куб прям и примитивен, он полевой военмед, она — крученая академическая хирургиня. Она придирается к лекарственным протоколам, пищит и моргает на план операции, потому что тот слишком прост и груб. Все то же самое можно исполнить изящнее — правда, при этом намного сложнее и дольше. Отказ. Никаких изящных крученых способов, подруга. Никаких других вариантов. Никаких плетеных стяжек, вшитых пролонгированных капсул с восстанавливающими частицами или клеевых анастомозов. Доктор не знает, что это такое и пока что не желает знать. Он выучил свой протез из арсенала полевых хирургов, этим и займется. И, действительно, да — эту блестящую красоту обязательно нужно контролировать. Не только из-за того, что внутренние протоколы предписывают присутствие человека при всяком ответственном действии. Препараты, которые, урча, пожирал куб, перерабатывая их во что-то свое или применяя напрямую, здесь все записаны в сомнительные и не рекомендованные к применению из-за неизвестных примесей и отсутствия номерных сертификатов, а самый лучший, тщательно простерилизованный шовный материал вовсе забракован как опасный для здоровья и жизни пациента, потому что имеет органическую основу. Нужно нажимать щупальцем на думательную область этой блестящей лодки, чтобы она подчинилась решению врача и использовала то, что есть и так, как скажут. А то слишком умная.

Но вот пациент готов. Бледен, но решителен. Можно начинать. Илан ждал в себе этого момента — когда внимание и интерес к работе сменят неуверенность «справлюсь ли» и сомнения «сложный случай». Капсула капризничает, но она — не учебный тренажер, настроенный подловить ученика на «не справлюсь» и на «сложно», нарочито преувеличивающий риски. В действительно рискованный момент она поддержит, а не добьет. На черном внутреннем ресурсе с нею можно идти к цели, почти не спотыкаясь.

Уложить пациента помогает песок. Он пересыпается, вспучивается, проминается, идет волнами, делает удобно сначала пациенту, потом, после легкой седации и анестезии места доступа, хирургу. Фиксация происходит им же. Гаснет припотолочный свет. Остаются несколько световых пятен в нужных зонах и на подсоединившихся со стороны правого плеча трубочках капельниц. Немного рябит в глазах от пробегающей по капсуле разноцветной сетки сканера. Сверху падают и прилипают к коже полупрозрачные, похожие на кусочки тростникового сахара маячки, которые будут направлять и контролировать жидкий протез, чтобы не потерял вектор движения и не растекся. Несколько сахарных маячков распределяется по маршруту. На грудь, в проекции операционного пространства, ложится целая россыпь. Под опустившимся ниже потолком, между разведенных хирургических лап, которые сейчас не нужны, появляется снятая сканером картина сердечно-сосудистой системы — там пишется протокол операции. А потом следует переход из полуактивного режима в полностью активный. Потому что далее на каждое действие будет нужно одобрение ведущего оператора. Все очень красиво, мягкий свет, мерцание волшебных капель. Священнодействие, а не хирургия.

Доступ, тонкая струйка крови, плывущая в воздухе круглая колба с протезом — и есть еще две запасные, это радует.

Время пошло. Священнодействие и красота превратились в нелегкий труд, затылок у Илана заныл. Имплант потек по намеченному руслу к точке назначения.

И черные щупальца фона слились с белыми хирургическими. Позволить пациенту помогать у Илана даже мысли не возникло, хотя тот поначалу уверенно взялся. Ход своих рассуждений Илан от него скрыл — научился у Ардареса грамотно прятаться. Собственно, рассуждение было одно единственное: пациента надо гасить, чтоб даже не понял, что все и сразу у нас идет не так. Ясность и однозначность скверной ситуации появились в момент сканирования. То, что в ложном канале аневризмы будут тромботические массы, Илан знал. Одновременно с выстраиванием протеза, имплант должен был окутать тромбы сеткой, отсечь им возможность попасть в кровоток, постепенно их растворить, попутно сжав и уничтожив ложный канал. В учебном материале выглядело это так, словно протез «съедает» все лишнее и ненужное, встраиваясь в нужное и правильное. Так же оперировались опухоли, полипы — Илан заглядывал в другие разделы учебников. Альтернатива с открытой операцией, наложением зажимов, искусственным кровообращением, иссечением проблемного участка вместе с тромбами, как разрабатывали схему на острове Джел, им не рассматривалась. Он не продержится во внутреннем пространстве столько, сколько времени требует такая операция. Гипотермия занимает очень много времени, Илан не вытянет ходжерскую схему по сложности — это очень серьезный замах на высочайшее искусство. Капсула и куб основательно облегчают работу, иначе такому полуучке как Илан не было бы в операционную доступа. Или пустили бы делать свою абдоминалку, не больше. Но даже с помощью капсулы речи о смене схемы быть не может.

Зато можно уйти, отпустить пациента и вернуться завтра, перенастроив план и подкопив силы — аневризма несколько лет ждала, она еще день подождет. Можно, но нельзя. Нашлась проблема, которую не было видно на предварительных обследованиях. В сердце левый желудочек выстилала ровная подложка еще одного тромба. Где-то, видимо, во время нагрузок при перелете или при настройке крепости пациент перенапрягся, почти половина этого тромба отслоилось и флотирует. Эта ситуация не потерпит. Делать нужно прямо сейчас. Ну, как же так? Ведь были же прописаны лекарства. Этот герой их не принимал, что ли? Или тромбы такие упорные, не поддаются?.. Беда с этими упертыми в самолечение и самодозирование умниками, которые все понимают лучше врачей и не хотят лечиться...

Выход Илан видел единственный, причем, знал его не из учебного материала, а из собственного опыта: сделать как с Мышью. Разрезать и вылить второй имплант на аорту, собрать его в ином направлении — построить снаружи внутрь, а не наоборот. Это дольше, потому что протез выплетается и наслаивается изнутри сосуда, а сквозь плотные ткани стальная жидкость проникает медленно. Но выполнимо. Тот имплант, который уже в крови, по маякам направить в сердце.

На изменение плана ушло одно мгновение.

Пациент почувствовал неладное, но дернуться не успел. Дожатая фоном до полного послушания капсула ловила указания Илана на лету. Местной анестезии не будет — потеря драгоценного времени. Общая ниторасом, миоплегия — на основе норника, дополнительные трубки в вены, интубация, назогастральный зонд, мочевой катетер, система очистки крови, контроль мозгового кровообращения. Выбрать кардиотоники и антиаритмики и приготовить на случай необходимости. Разрез можно не делать — у капсулы в ходу другие методы. Проблема решается через четыре прокола. Второй имплант течет под грудину по проводникам сразу с нескольких направлений, так быстрее. Задать первому потоку стальной жидкости смену курса, держать под контролем не две, а сразу три задачи. К такому по учебному материалу Илан не готовился, но примеры многозадачности в записях операций были, значит, комбинация возможна. Делал один врач, сделает и другой. А дальше тащить цепочку к цепочке, слой к слою, склейку к склейке, сколько хватит щупалец и черноты. Капсула снова против, показывает недопустимые риски, но не для пациента, а для врача. Но с сердцем уже порядок, расслабься, стеклянная посудина. Все нездоровое поймано, сковано, склеено, начинает исчезать, внезапной тромбоэболии не будет.

Но из-за лишней задачи сил все-таки не хватает. Щупальца захлебываются в наползающем сером мареве — предательски сужается поле зрения, контроля, манипуляций. Журнал состояния уже не видно, мерцаний записи под потолком — тем более. Чернота истончается и становится прозрачной, операционная, отдаленная от малой сестринской половиной мира, — тоже. Имплант продолжает создавать слои, но от этого словно тонешь в застывающей смоле, слой за слоем. Медленно и неуклонно.

Илан или бредит, или капсула спрашивает, будто она человек: доктор, ты точно этого хочешь? Разменять свою жизнь на жизнь пациента? Подтверди свое решение. Ты истощишься фатально. Я могу привязать тебя к процессу до полного окончания операции. Это допустимо по твоему выбору, но пережжет тебе мозги. Если не хочешь пострадать — зови на помощь, ты не вытягиваешь безопасно для себя, контроль слабеет. Могу тебя отпустить. Мы не остановимся без тебя. Доделаем, как сами умеем. Но результат не будет гарантирован из-за несоответствия лекарственных препаратов протоколам терапии.

Ерунда, короче, получится уже на выходе из наркоза. Нет, отвечает Илан. Я теперь тоже не остановлюсь. Я к этому готов. Меняйте, берите, жгите. Звать некого. Кайя не подходит близко, фон у нее есть, но слабый и нетренированный. Ей нужно взять куб в руки, чтобы она смогла включиться и помочь. А больше таких, кто мог бы быть допущен в блок медицинским фильтром куба, нет поблизости.

Кроме одного незваного, который в трудный момент явился сам. Вломился через три стены и две больших палаты, не слабым эхом а полной силой. Есть недостаток — не знает хофрского языка, не понимает куб и капсулу. В остальном — дурь девать некуда, так хорошо беда научила. А ведь должен был спать, у него снотворное. Кто его разбудил? Неподарок? Кайя? Мышь? Сам?.. Но неважно. Он подставляет плечо. Вернее, щупальце. Молча тащит Илана на себе, потому что не до конца понимает, что тот делает, отчего задыхается, почему тонет. Просто держит на плаву, толкает вверх из вязкой сковывающей смолы, затрудняющей дыхание, как в море выталкивают тонущих на поверхность дельфины. Делится черным даром, тратит его щедро, подстегивая процессы, заставляя пространство вокруг искриться. Работает так, как работал ночью в портовом пакгаузе, когда во время урагана спасали перелечившихся и беглых — молча, точно, зло.

Ощущения от этого — словно в вены вливают холодный раствор, вливают жизнь. Жизнь бежит по рукам, по шее, к голове, сразу становится легче дышать. Вдвоем работать значительно проще. Туман полностью не проходит, затылок ломит по-прежнему иногда в него начинают вбивать гвоздь, но через муть и тяжесть работу получается закончить самым лучшим образом. Почти по высочайшим стандартам капсулы. С гарантированным результатом. Зашивает незваный помощник сам, без Илана. Как он подталкивал Илана работать, так сейчас подталкивает капсулу — это дело ему наконец-то понятно. У пациента четыре дырки в груди, наложить швы — не бывает же понятнее. Механические лапы покорно подчиняются, принимают и второго хирурга, и шовный органический материал. На самом деле на финишном этапе им контроля не требуется, они и так бы зашили.

Но Черный Человек привык доводить работу до конца. Расходует себя он до тревожности широко. А контролировать его, поджать слегка в сторону, нет ресурса. Байро не понимает куб, зато прекрасно понимает Илана. Молча, как черный черного. И то ли ненадолго впускает Илана в свои мысленные джунгли, то ли доносит напрямую обращенную к нему фразу, которая в восприятии Илана звучит поучительно и слегка насмешливо: «Ты много делаешь для других, попробую сделать что-то для тебя. Не оборачивайся. На жизненном пути нельзя отступать назад. Нельзя смотреть себе за спину. Есть „Книга Ангелов“ в учении Единого, прочитай. Там сказано, что случается с людьми, которые оборачивались...»

Благодаря внезапной поддержке, Илан очень долго не дает себе упасть и исчезнуть, держится на грани. Уже за пределами собственных возможностей, полностью на чужом даре и на силе воли. Когда окончено — в полузабытьи, почти рефлекторно, делает все нужные отметки по лекарственным назначениям. Прямым приказом обрубает кубу доступ в «Крепость», истратив на это последнюю пригоршню упорства, и пропадает из внутреннего мира. Мрак уже сильнее него. Сам он больше ничего не может сделать. Ничего и ни для кого, включая себя.

Арданская внутренняя чернота облегченно сливается с внешней могильной тьмой.