* * *

С повторяющимся в голове припевом: "Я не хожу по ночам в порт, я не хожу по ночам в порт, мне и днем там нечего делать", – прячась под стены домов от встречного ветра, Илан добрался по Спуску до заставы. С собой он никого не взял – госпиталь завален, пусть, большинство поступлений только до утра, пока проспятся, но есть серьезные. Нечестно оттягивать персонал на ликвидацию пошедших не той бороздой провокаций, достаточно того, что сам Илан уходит. Говорить, куда идет и зачем, тоже не стал, просто записал в журнале "в город". Чтобы не сказали, будто выручать порт из портовых неприятностей – плохая идея. Он и сам знал, что идея, если не плохая, то безнадежная, но иначе нельзя.

На высокой смотровой площадке – крыша на дворце, дворец на холме – ветром трепало так, что падаешь и катишься. Ближе к причалам обманчиво казалось поспокойнее. Штормовые порывы не закладывали уши, не пытались сбить с ног и покатить по мостовой. От непогоды порт защищали горб Карантинного острова и волноломы, но по волне внутри бухты понятно было, что на берегу за карантином, со стороны военных верфей, Морская Хозяйка сердится не на шутку. На Спуске Илан легко миновал два кордона городской стражи, замерзшей и не вполне трезвой, очень недовольной тем, что с привычного патрулирования злачных мест ее выгнали на ветер и холод караулить пустую улицу. Илана пропускали при предъявлении медицинской сумки и по паролю "я из госпиталя". На выходе в порт он уперся в чужих Арденне северных солдат.

Препятствие оказалось серьезным. Улица перегорожена портовым хламом – бочками, бревнами, перевернутой телегой без колес, и, для надежности, перетянута цепью. Через заставу проходить запрещено под любым видом и с любыми заклинаниями. Илану, не выслушав, кто он и куда идет, официально-вежливо велели поворачивать обратно. Он потребовал начальство. Начальство где-то бегало, нахлестанное и взмыленное советником Намуром. Пришлось ждать, терпеть и оглядываться. За то небольшое время, что Илан собирал сумку, спешил по Спуску и торчал у заграждения, погода еще ухудшилась, хотя казалось, уж больше некуда. По воздуху летела водяная пыль, лодки на небольшом участке воды, что виден был с портовой оконечности Спуска, согнало в кучу, деревянный настил между ними разбился, щепки вместе с клочьями пены выбросило волной через парапет на набережную. Большие корабли на вздымающейся воде качались, словно пьяные, огни погасли почти везде. Все это при слабо светящемся беззвездном небе, под ущербной луной, муть вокруг которой разлилась и превратилась в радужное сияние. Ветер из сырого западного стремительно поворачивал на ледяной северный. Стоило покинуть укрытие, выйти из-под стены – сразу пробирало до костей. Даже на Ходжере с его настоящими снежными зимами Илану ни разу не было так мерзко и холодно. А он-то надеялся на скорую весну...

Илан проторчал у кордона почти восьмую часть стражи, готов был сдаться, руки болели от сырого холода, терпение заканчивалось. В конце концов из пробегавшего мимо патруля получилось выхватить какого-то городского чиновника. Очень молодого и, кажется, подлечившегося, поскольку подцепить стоячую лихорадку лицу при исполнении в критический момент было бы неуместно.

– Вы кто? По какому делу? Я вас не знаю! – прокричал чиновник Илану через заграждение.

– Я госпитальный хирург! – так же громко отвечал Илан. – В порту работают городские врачи, я иду к ним! Не знать меня желаю вам и дальше, для вашего здоровья!

– Вы от доктора Ифара?

– Да! – с облегчением отозвался Илан в ответ.

– Если я его позову, он вас узнает?

– Конечно!

И Илана пропустили, все оказалось просто. Чиновник отрядил провожатого и вручил Илану значок, обмотанный белой тряпицей – видимо, для свободного хождения по порту. Под брызгами пены и в грохоте волн Илан, вслед за сопровождающим, пробежал вдоль соляной и хлебной пристаней к большим торговым терминалам, там ему показали в промежуток между пакгаузов, где стоически светил сквозь бурю стеклянный фонарь.

– Там ваши, туда отвозят заболевших! – крикнул провожатый и исчез в подсвеченном луной шторме.

В пакгаузе оказался развернут походный госпиталь. Уж как получилось в спешке – на соломе, не раздевая пациентов, стены трясутся от ветра, крыша гуляет, отовсюду дует. Подвоз нерегулярный, то сразу телега хрипящих и стонущих людей, то половину стражи никого, только ветер колотит в замотанные цепью двери как бешеный.

На несколько десятков перелечившихся есть дюжина грубых одеял, в воздухе, несмотря на сквозняк, стоят плотные запахи нашатыря, дыма, перегара и рвоты. У порога лужа крови, которой у всех на виду интересуется наглая толстая крыса. На полу стоны, невнятная ругань, пьяный храп, вода в чайниках не успевает согреться, руки нужно мыть из кружки, работать без перчаток, потому что у других их нет, а у Илана были, но сразу кончились. Свет от масляных ламп поганый, масло в них брызгается и трещит, инструмент вместо столика на поломанном ящике, пеленка, подстеленная под него, быстро ушла на перевязку, препараты и бинты разошлись по рукам, в сырости, спешке и темноте нитки рвутся, зажимы соскакивают, зато пострадавших много.

Осматривать нужно всех; солдатская телега, сопротивляясь ветру, подбирает и привозит павшие под натиском эпидемии или попросившие помощи тела в любом состоянии, не расспрашивая и не рассматривая. Кто-то незатейливо пьян, ему нужно переночевать под крышей, чтобы не замерзнуть, кто-то ушиблен, кто-то переохлажден, кто-то в самом деле ранен, а кто-то все перечисленное вместе. Нашлась даже пара трупов, один с проломленным черепом, другой несвежий, пролежавший где-то на задворках дня два.

Никого из трудившихся в полумраке пакгауза врачей Илан не знал и по именам к ним не обращался – "коллега", "доктор", – для совместных действий достаточно. Как и они к нему. Кто-то из них, может быть, оглянулся на госпитальный кафтан, подозревая, откуда спустилась помощь, но спрашивать Илана не стали. Впрочем, и он не спрашивал, почему у одного доктора бархатные одежды с меховой оторочкой, а у другого – грубого сукна с застарелыми пятнами. В общей медицинской суете время побежало, как обычно оно пропадает в гонке за уходящей жизнью.

Не приключение. Обычная серая повседневщина.

Кровотечение из лучевой артерии. Пьяный. Цветные татуировки по всему бесчувственному телу, под которыми сложно рассмотреть повреждения, но дергается, бранится и икает, значит, будет жив. Сломанный нос и рассеченная бровь, кричит, что ослеп и не дает себя зашить, лезет в драку. Пьяный. Нервничал из-за того, что верил в заразу, и донервничался до того, что прямо стоять не мог, только на четвереньках. Еще двое -- не ранены, просто испугались, отползают к стенке, внимания не требуют, просто под крышей дождутся утра. Пьяный. Ожог обеих рук и коленей – упал в очаг, спьяну, конечно же. Вымокший, хоть выжимай, из моря его, что ли, выловили, воды наглотался, кашляет. Порез на шее, неглубокий, шьем без обезболивания, потому что пьян до комы. Вывих голеностопа – "а я ему ногой как двину!" Пьяный. Пьяный. Пьяный и буйный, а поначалу даже приняли за мертвого. Множественные ушибы, перелом ребра. Ребенок лет десяти с алкогольным отравлением, – капельница с солевым раствором, больше помочь нечем, желтых флаконов Илан с собой не взял. Ранение брюшной стенки...

Двух последних надо бы в госпиталь, но не на чем, некогда, и до утра не выпустят из порта. А кто командует блокадой? Есть у солдат в патрулях и на заставах единый военачальник? Может, обратиться к коменданту порта?.. Терпение, коллега, подождите, комендант и другое начальство на месте не сидит, уже раз были здесь, надейтесь, вдруг опять зайдут. Пока делаем, что можем, а чего не делаем, того, значит, не можем, подавайте следующего... Оглянулся, – так, чтобы увидеть лица, а не только пьяные тела, – Илан лишь на рассвете. Закончилась ночная стража, сменился и немного успокоился ветер, телега с подвозом пациентов не появлялась уже с четверть стражи. Можно перевести дыхание.

На почти семьдесят пострадавших и пять врачей в пакгаузе пять помощников, у которых тоже не спрашивали, кто они и откуда: помогают, и ладно. Поднять, подержать, частично раздеть, уложить под бок к товарищам, чтоб грели друг друга, принести воды, пристроить посудину на железной, безбожно дымящей печке или в углях жаровни (о том, чтобы вскипятить воду речи нет), полить доктору на руки или на относительно чистый участок тряпки... С организацией плохонько, зато без паники. Кое-как справились, никто работу не бросил, не убежал. Спасибо доктору Ифару, он собрал очень разных, но неизбалованных и ответственных людей.

Когда белая полоска рассвета просочилась в щель над широкими складскими дверьми, а с пары оконных решеток сняли ставни, чтоб разогнать храп и перегар, света и ясности в обстановку это не добавило, но вселило надежду, что самое трудное – ночь – пройдено. Доктора и помощники потихоньку собирались у железной печки, чтобы пожать друг другу руки и поздравить с тем, что небольшими силами и большим умением одолели кризис портовой лихорадки. Кто-то подбросил остатки дров, чайник наконец-то поставили, чтобы вскипел, а не стал чуть теплым. В середине утренней стражи – Илан краем уха слышал – их обещали сменить фельдшерской командой из казарм городской стражи.

Илан присел на солому возле ближней жаровни, щепкой поворошил подернутые пеплом угли. Хромая нога у него болела, руки от холода и недогретой воды покрылись цыпками, костяшки пальцев саднило, сам он устал. Условный персонал этого условного госпиталя Илан еще в начале знакомства поделил на говорливых и молчаливых. Болтовни не по делу, впрочем, случалось мало – некогда. Рядом, чтобы вытереть руки смоченным в водке полотенцем, опустился на колени самый скупой на слова доктор в пакгаузе. В сторону Илана он не смотрел, вообще всю ночь держался от других врачей на расстоянии, помощников не подзывал, коллег не рассматривал и ни с кем не говорил. Илан сначала даже не понимал, медик это или случайный человек зашел укрыться от непогоды, а остался из-за невозможности уйти или из склонности не сидеть сложа руки. Открыл рот тот всего однажды, когда неподалеку от Илана возник спор, с чем именно привезли очередное стонущее тело. Молчаливый одиночка настоял на своем и оказался прав – вывих бедра, а не перелом, и что, что положение характерное, шока-то нет; вы не хирурги, господа, если не можете отличить перелом от вывиха. Тогда Илан и понял, что это врач, и, видимо, опытный. Хотя городского и госпитального устава – не критиковать чужие действия и не вмешиваться в них – он не придерживается. Наверное, из флотских, где на корабле каждый врач сам себе хозяин и уважать приучен только капитана. Сейчас молчаливый снял, сложил и убрал в кожаный мешочек очки в проволочной оправе, и Илан, глядя на эти очки – точь-в-точь как у мальчика из морга, – вдруг решил спросить:

– Военно-фельдшерская школа острова Джел?

Молчаливый удивился такому предположению. Вздернул голову, отчеканил по-армейски заученную фразу:

– Под покровительством богини Ирденизу и Его Королевского Высочества Бирната Шестого Всемилостивого высшее лекарское училище в Бархадаре. – И отвернулся, не хотел поддерживать разговор.

Илан подумал, богиня Ирденизу – это же Морская Хозяйка по-брахидски. Стало быть, училище не просто лекарское, а лекарско-флотское. Еще точнее – военное, потому что его королевское высочество для торговцев врачебный контингент не воспитывает, несмотря на то, что титуловано всемилостивым. Точно, флотский военврач. Как Арайна. А внешность арданская и говорит без брахидского пришепетывания. И где-то Илан его видел, вернее, слышал голос. Может быть, в Адмиралтействе – потому что где еще в городе он бывал среди людей? Но с хорошей памятью на ранения и диагнозы и отвратительной на лица и имена, не вспомнить точно. Голос с надменными нотками определенно знакомый. Но Илан слишком устал, чтобы копаться в памяти. Есть вещи поважнее – нужно искать транспорт для доставки серьезных случаев в госпиталь. На полу, без толкового обезболивания, препаратов и полного инструментария некоторым не поможешь.

Когда он решил что руки отогрелись и пора искать Намура, стражники лихо распахнули складские двери, пахнуло морем, штормом, и в пакгауз, словно на поле выигранного сражения, торжественно вступили доктор Ифар, господин Ардарес, комендант порта и полдюжины адмиралтейских чинуш, взгляду которых открылись ряды спасенных за ночь, вповалку храпящих на грязной соломе, несколько перевязанных раненых чуть в стороне на одеялах и кучка врачей, отогревающихся чаем у дымящей печурки, а, может быть, в ожидании близкой смены, и чем-то покрепче чая. Советник Намур, увы, в их компании не присутствовал.

Илан, которого постепенно отпускал сумбур этой ночи, поднялся, выпрямил больную ногу и побрел в сторону вошедших, стараясь не хромать.

– И вы тут! – удивился доктор Ифар, спешно втягивая в перевязь свесившуюся руку. – Я думал, вы остались в госпитале...

– Спуск перекрыт, я решил, что больше пользы принесу здесь, – сказал Илан. – Давайте сейчас не обо мне. Я выбрал четырех пациентов для доставки во дворец, они лежать вон там... Нужно решить это срочно. Кто может организовать перевозку? Нужен транспорт и люди с пониманием, которые станут грузить больных не как дрова.

Доктор Ифар заозирался, прищуренным взглядом зацепил одного из чиновников и бесцеремонно притянул к себе здоровой рукой. Пока решался вопрос доставки и сопровождения, Илан прислушивался к разговорам на чиновничьем обходе. Господин комендант случайно наступил во что-то неприличное, брезгливо тряс сапогом, отказывался проходить далеко внутрь. Почтительной скороговоркой ему докладывали обстановку. Проспавшиеся зашевелились от света, холода и громких разговоров, кто-то встал на карачки и пополз к стене блевать, врачи собирали инструменты, приняв визит портового начальства как сигнал завершения работы. Господин Ардарес поклонился Илану. Поставщик стоял довольный, потирая руки, он благосклонно озирал пакгауз и все, что в нем творилось, словно сам всю ночь здесь трудился.

– Это я предоставил помещение, – повел он рукой над полем боя, хвастаясь Илану. – Мы с доктором Ифаром быстро все устроили и собрали людей. Мы отстояли порт. Удачно, правда?

Илан поклонился в ответ. Что он мог сказать? В сложившихся обстоятельствах, наверное, удачно. Но его рассердило это хозяйское "мы". Какую часть работы по стабилизации обстановки в порту, интересно, взял на себя господин Ардарес лично? Руки и него чистые, одежда сухая, а что голова геройски перевязана, так это дела давно минувших дней, и почти прошло. Если Ардарес учился у доктора Ифара, даже если давно позабыл лекарскую науку со своей торговлей, чего же не помогал врачам в трудную ночь?..

– Сейчас смена дежурства у портовой стражи, – подошел доктор Ифар. – Разберут наряды, и все решим в ближайшую четверть. Идите отдыхать, доктор, не беспокойтесь. Мы справимся. Пойдемте, я представлю вас господину коменданту. Он вас, наверное, в таком виде не узнаёт...

Илан посмотрел в сторону жаровни, где лежала его выпотрошенная сумка. Отдыхать? У него было еще одно нерешенное дело, будь проклят Джениш, исподволь втянувший его в историю с сыском, и тетя Мира, решившая, будто наибольшее зло в Арденне – доброта Илана, которую госпожа префект понимает как нерешительность, попустительство и слабость. Был бы он нерешительным и слабым, разве смог бы он работать хирургом? Особой доброты, в общем понимании этого слова, трактуемого как душевная мягкость, его занятие, между прочим, не предполагает. В одном Джениш прав: копаться в этой истории поздно, ее пора прикончить. Пока она не прикончила сама себя и всех вокруг себя.

– Господин комендант, мне нужно увидеть советника Намура, – оборвал Илан торжественную рекомендацию и срезав попытку господина коменданта сменить брезгливое выражение лица на преувеличенно радостное от знакомства с сыном госпожи Гедоры. – Где я могу его найти?

– Он... э-э-э... отбыл в посольство острова Хофры. На их корабле случилась неприятность, поступила просьба успокоить нашими силами мятеж...

– Вас понял, благодарю.

И Илан, видимо так по-адмиральски посмотрел на коменданта, что тот невольно отшатнулся. А Илану стало стыдно за внезапно прорвавшуюся злость. Он пошел собираться.

Инспекция повернула прочь. Подобрав сумку, Илан вышел вслед за портовым начальством. Шторм утихал. На причалах и набережной по щиколотку набросало серо-коричневой пены, щепок, водорослей, кое-где насыпало даже камней и песка, но волны через парапеты больше не бросаются, словно хотят напугать, а ветер над бухтой не воет, будто в печной трубе.

– Вам нужен советник? Пойдемте, покажу короткий путь, – дружелюбно предложил доктор Ифар. – В порту, кроме берегового пьянства, случились другие несчастья, – рассказывал он по пути ночные новости. – На одном торговом судне вспыхнул мятеж, на другом пожар, между ночными стражами погас маяк, и груженая солью баржа разбилась о волнолом...

Илан почти его не слушал. Впереди, вслед за комендантом, величественно шагал Ардарес, за ним увязался молчаливый флотский коллега, к удивлению Илана, пытавшийся ему что-то сказать. Илан прислушался. "Необходимо сообщить властям о случае проказы..." – донеслись до него слова.

– Иди, – как на досаждающую муху махнул на него рукой Ардарес. – Иди домой. Надоел!

Флотский склонился, съежился и сразу свернул в какой-то темный проулок.

– Господин Ардарес заканчивал вашу медицинскую школу? – спросил Илан Ифара невпопад к сплетне, что в порту, де, за ночь накрыли дюжину нелегальных самогоноварен и две дюжины точек, незаконно это варево распространявших.

– Нет, – удивился доктор Ифар неожиданному повороту разговора. – Коммерческое училище, насколько я знаю. Не в Арденне. В Бархадаре.

Илан удержался от вопроса, как же он тогда возглавляет фармацевтическую торговлю всего побережья. И как мог бы рассчитывать на участие в торгах по плантации пьяного гриба. Если Ардарес вообще такие планы строит и деньги под это ищет. Если Илан опять не пошел по ложному следу и не выдумал очередную пустую версию. Наверное, есть способы как-то иначе юридически оформить дела. Или у Ардареса есть торговый партнер. Возможно, фиктивный. Вот, например, этот неразговорчивый флотский. Он Ардаресу кто? Врач с одного из его кораблей?..

* * *