Глава 20. Годовой отчёт.

Год пролетел как один миг. И вот я сижу за столом в нашем новом доме, у окна, из которого видно и кузницу, и край леса, и кусочек деревенской улицы. Дом получился отличный: кузницу мы расширили, пристроили жилую половину с большой комнатой и отдельной спальней. Гордей сам сложил печь, сам сколотил стол и лавки, сам выковал все дверные ручки и петли. Получилось добротно, надёжно, по-настоящему. Не то что моя холостяцкая избушка, где ветер гулял в щелях, а Муртикс жаловался на сквозняки.

Теперь Муртикс не жалуется. У него есть личное место на новой печи, самое тёплое, разумеется, и старая подстилка из овечьей шкуры, которую он ревниво охраняет от любых посягательств. Время от времени он спрыгивает с печи, обходит дом, проверяет мышей в подполе, заглядывает в кузницу к Гордею, чтобы убедиться, что тот не сжёг ничего важного, и возвращается обратно. Жизнь у него размеренная, спокойная, как раз такая, какую он заслужил после всех своих подвигов.

На руках у меня сопел маленький свёрток. Наш сын. Ему исполнилось три месяца, и он был существом такой совершенной красоты, что у меня каждый раз перехватывало дыхание, когда я на него смотрела. Серые глаза — мои. Упрямый лоб — отцовский. Тёмный пушок на макушке, непонятно в кого, но Муртикс утверждал, что это «признак будущего величия». А когда младенец хмурился во сне, у него между бровей появлялась та самая складочка, которую я сто раз видела у Гордея, когда он работал в кузнице.

— Ты только посмотри на него, — сказала я вполголоса. — Опять брови сдвинул. Как будто решает, сколько подков ковать завтра.

Муртикс, развалившийся на печи, приоткрыл один глаз.

— Это он думает о глобальных вопросах, — заявил кот. — Например, когда ему дадут поесть. Или почему этот пушистый зверь всё время на него смотрит. Он меня уже узнаёт, между прочим. Сегодня утром он схватил меня за хвост и держал целую минуту. Хватка железная. Весь в отца.

— Ты сам подсунул ему хвост. Я видела.

— Я не подсовывал, я проверял рефлексы. У ребёнка должны быть хорошие рефлексы. Это важно для развития. К тому же ему понравилось. Он улыбался.

Я не стала спорить. Муртикс, при всей своей напускной ворчливости, обожал малыша. Когда тот плакал по ночам, кот спускался с печи, укладывался рядом с колыбелью и начинал мурчать, низко, ритмично, успокаивающе. И удивительное дело: младенец затихал почти сразу. Гордей говорил, что это магия. Я говорила, что это кошачье тепло. Муртикс говорил, что это «стабилизация биополя».

— У младенцев биополе нестабильное, — объяснял он с важным видом. — Особенно у таких крикливых, как наш. А я его выравниваю. Своим мурчанием. Это древняя кошачья техника, передаётся из поколения в поколение. Вам, людям, не понять.

— Конечно, не понять, — соглашалась я. — Но ты продолжай. Работает.

За окном послышался стук молота. Гордей работал в кузнице. Я видела его сквозь открытую дверь, большую фигуру в кожаном фартуке, склонившуюся над наковальней. Он что-то ковал, и ритмичный звон металла долетал до дома, смешиваясь с пением птиц и шелестом листвы. Привычный, успокаивающий звук. Звук нашего дома.

На столе передо мной лежала раскрытая книга. Толстая, в добротном кожаном переплёте, с медными уголками. «Книга учёта пациентов и доходов» — было выведено на обложке аккуратным почерком. Я завела её через месяц после свадьбы, когда поняла, что пациентов становится всё больше, а память у меня не такая цепкая, как хотелось бы.

Теперь в книге было исписано почти три четверти страниц. Пациенты, диагнозы, назначенное лечение, оплата. Денежная, бартерная, отложенная. Всё чётко, всё по графам, всё с итоговыми суммами. Господин Торнвуд, увидевший эту книгу однажды, пришёл в такой восторг, что попросил разрешения скопировать систему для замковой канцелярии. Я разрешила. Пусть пользуются. Бухгалтерия — она как колесо: чем больше людей её использует, тем лучше всем.

Я пролистала страницы. Десятки имён, сотни записей. Кому-то отвар от кашля. Кому-то мазь от ушибов. Кому-то заговор от ячменя. Кому-то сложное зелье, на которое уходило три дня приготовления.

Доходы за год: четыреста восемьдесят три медяка, двести двенадцать серебрушек и — о чудо! — две золотые монеты. Одна от господина Торнвуда за консультацию по налоговым вопросам (он настоял, хотя я отказывалась). Вторая — от заезжего купца, которого я вылечила от жестокой лихорадки, подхваченной где-то на южном тракте. Купец оказался на удивление щедрым и, уезжая, поклялся рекомендовать меня всем своим знакомым. Теперь у меня, кажется, появились пациенты даже за пределами баронства.

Расходы: мука, масло, соль, ткани, обувь, травы редкие (те, что не растут в лесу), книги (Рондир подогнал мне несколько трактатов по магическому целительству — сказал, что ученице положено), игрушки для малыша (Гордей выточил из дерева целый зверинец, но мне пришлось покупать краски, чтобы их раскрасить). И отдельная графа — «сливки для Муртикса». Эту графу ввёл лично Гордей, узнав, что кот требует себе долю от каждого надоя.

Итого: баланс положительный. Доходы превышают расходы на тридцать две серебрушки и пятнадцать медяков. Год закрыт с профицитом.

Я улыбнулась и дописала последнюю строку. Потом отложила перо и потянулась к кружке с травяным чаем.

Муртикс, заметив моё движение, снова приоткрыл глаз.

— Закончила свою годовую ведомость? — спросил он.

— Закончила.

— И как? Мы разоряемся или богатеем?

— Богатеем. Понемногу.

— Отлично. Тогда я требую внеочередную порцию сливок. За амортизацию нервов за этот год.

Я уставилась на него.

— Что?

— Амортизацию, — повторил кот с расстановкой. — Ты сама меня этому слову научила, помнишь? Когда объясняла, почему твоё сердце изнашивается от романтических переживаний. Так вот, мои нервы за этот год износились на девяносто процентов. Младенец орёт, ты орёшь, Гордей стучит молотом, пациенты ломятся в дверь, баба Маня постоянно приносит свои пироги и требует, чтобы я их пробовал... Это всё очень тяжело для кота с тонкой душевной организацией. Мне нужна компенсация.

Я засмеялась. Да так, что малыш на руках заворочался и недовольно нахмурился.

— Тихо, тихо, — прошептала я, укачивая его. — Мама просто смеётся. Над дядей Муртиксом.

— Я не дядя, — оскорбился кот. — Я легендарный Муртикс, герой замка и хранитель этого дома. И я жду сливки.

— Будут тебе сливки, — пообещала я. — Как только Гордей закончит работу. Может, сходишь к нему, поторопишь?

— Не могу, — Муртикс зевнул. — Я занят. Стабилизирую биополе твоего сына. Он без меня опять начнёт хмуриться.

Я улыбнулась и перевела взгляд за окно. Гордей как раз выходил из кузницы, вытирая руки тряпкой. Увидев меня, он улыбнулся и направился к дому. Через минуту дверь открылась, и в комнату вошёл мой муж, большой, пропахший железом и углём, с въевшейся под ногти окалиной.

— Закончил на сегодня? — спросила я.

— Закончил. Сделал новый замок для амбара мельничихи. Завтра отнесу.

Он подошёл, наклонился и поцеловал меня в макушку. Потом осторожно погладил малыша по голове, своей огромной, мозолистой ладонью, которая могла гнуть подковы, но касалась ребёнка с невероятной нежностью.

— Как он сегодня?

— Хорошо. Поел, поспал, подержал Муртикса за хвост.

— Я проверял рефлексы! — немедленно отозвался кот. — И не надо на меня так смотреть, кузнец. Рефлексы у твоего сына отличные. Хватка как у потомственного кузнеца. Лет через пятнадцать он сможет держать молот.

— Это хорошо, — серьёзно ответил Гордей.

Он сел за стол напротив меня и бросил взгляд на раскрытую книгу.

— Закончила свою роспись?

— Закончила. За год мы в плюсе.

— В плюсе — это хорошо? — уточнил он. Я так и не смогла толком объяснить ему бухгалтерские термины, но он запомнил главное: «плюс» — это когда денег прибавилось, «минус» — когда убавилось.

— Очень хорошо. У нас осталось тридцать две серебрушки и пятнадцать медяков.

Гордей удовлетворённо кивнул. Его, кажется, не особенно волновали цифры. Он просто знал, что я веду учёт, и этого было достаточно. Ему вообще многое было достаточно. Он работал в кузнице, заботился о нас с малышом, иногда ходил на охоту с другими деревенскими мужиками, а вечерами сидел у печи и смотрел на огонь. И был счастлив. Я знала это. Так же, как знала, что счастлива сама.

В дверь постучали. Гордей поднялся, открыл. На пороге стоял дед Евсей с каким-то свёртком в руках.

— Доброго вечера, — сказал он, входя. — Я к вам на минутку. Вот, старуха передала для мальца. Связала шапочку из овечьей шерсти. Говорит, скоро осень, холодно будет.

Он протянул свёрток. Я развернула: крошечная шапочка, связанная из мягкой серой шерсти, с забавными ушками по бокам.

— Какая прелесть! — я приложила шапочку к голове малыша. Тот немедленно сморщил нос и чихнул. — Спасибо, дед Евсей. Передайте Марфе нашу огромную благодарность.

— Передам, — он кивнул. — А ещё я по делу. Насчёт ярмарки осенней. Надо бы общинный бюджет посчитать, сколько потратим на украшения, сколько на угощение, сколько музыкантам заплатим. Поможешь, Лира?

— Конечно. Завтра с утра зайдите.

Дед Евсей расплылся в улыбке, поклонился и ушёл. Я проводила его взглядом и вдруг подумала: вот так, незаметно, я стала главным счетоводом всей деревни. Не только целительницей, ещё и тем человеком, к которому идут за советом по любым денежным вопросам. И это при том, что когда-то я боялась, что мои бухгалтерские навыки никогда не пригодятся в этом мире.

— У тебя теперь должность, — заметил Муртикс. — Главная Считальщица деревни Залесье.

— Бухгалтер, — ответила я.

— Ага, бухгалтер. Звучит гордо. Кстати, кузнец, наша бухгалтер заслужила сливки. И я заслужил сливки. За амортизацию нервов. Ты обещал.

— Раз обещал — значит, будут, — Гордей встал и направился к погребу.

Через минуту он вернулся с кувшином сливок. Налил в миску Муртиксу, потом в кружку мне (я любила добавлять сливки в чай), потом налил себе. Мы сидели втроём, вернее, вчетвером, считая спящего малыша, и пили чай со сливками. В печи потрескивали дрова. За окном темнело. Где-то в деревне лаяла собака и скрипели телеги. А у нас дома было тихо, тепло и уютно.

Я думала о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Когда-то я была Валерией Ветлицкой — бухгалтером с ипотекой, кредитом на телефон и бесконечными отчётами. Я мечтала о тихом счастье, но не знала, где его искать. А потом молния ударила в берёзу — и я оказалась здесь. В чужом мире. В чужом теле. С чужим именем.

Но именно здесь я нашла всё, чего мне не хватало там.

Нашла друга, ворчливого, пушистого, с сарказмом размером с хороший подвал. Кота, который рисковал жизнью ради меня, мурчал моему сыну и требовал сливки за амортизацию нервов.

Нашла учителя, старого, рассеянного мага, который показал мне, что магия и бухгалтерия могут работать вместе. И что энергия бюрократической справедливости — это не шутка, а реальная сила.

Нашла любовь — простую, надёжную, настоящую. Человека, который не говорит красивых слов, но приносит все свои сбережения за два дня до свадьбы. Который клянётся быть «надёжным внеоборотным активом», сам не понимая до конца, что это значит, но искренне веря, что это что-то очень хорошее.

Нашла призвание — лечить людей, помогать им, считать их доходы и расходы, составлять отчёты для наместника и консультировать по налогам. Делать то, что я умею лучше всего.

И нашла дом. Не в том смысле, в каком я понимала это слово раньше — ипотека, квадратные метры, прописка. А в настоящем смысле. Место, где тебя ждут. Где тебя любят. Где ты чувствуешь себя на своём месте.

Малыш на руках зашевелился и открыл глаза. Серые, как у меня. Он посмотрел на меня серьёзным взглядом, потом перевёл взгляд на Муртикса, потом на отца. И вдруг улыбнулся — широко, беззубо, совершенно счастливо.

— О, улыбается, — заметил Гордей. — Значит, день хороший.

— Значит, год хороший, — поправила я.

Я закрыла «Книгу учёта пациентов и доходов» и отложила её в сторону. Завтра будет новый день. Новые пациенты. Новые записи. Новая глава.

Но сегодня, сегодня я просто сидела у печи, пила чай со сливками, смотрела на мужа и сына и чувствовала себя абсолютно, совершенно, бесповоротно счастливой.

Дебет с кредитом наконец-то сошлись. И впервые в жизни я была абсолютно не против положительного сальдо в графе «счастье».

— Сливки были хорошие, — произнёс Муртикс, нарушая тишину. — Но амортизация моих нервов продолжается. Завтра мне понадобится ещё порция. И послезавтра. И вообще, я думаю, нам нужен отдельный бюджет на мои сливки. Так и запиши в своей книге. Отдельная строка. С пометкой «жизненно необходимо».

Я засмеялась. Гордей хмыкнул. Малыш на руках снова улыбнулся.

И был вечер, и было утро — день первый нового года. И всё было хорошо.