Глава 9. Сомнительная сделка с магической отчетностью.

Вернувшись домой, я села за стол и составила план. Муртикс, развалившийся на печи, лениво наблюдал за мной.

— Что ты там опять чертишь? — поинтересовался он.

— Прошение, — ответила я, не поднимая головы. — О признании моей деятельности общественно полезной. Чтобы получить освобождение от налога, нужно собрать не менее десяти подписей. И приложить отчёт о проделанной работе.

— Десять подписей? — кот фыркнул. — Да ты за прошлую неделю столько народу вылечила, что и двадцать наберётся. Просто обойди дворы, попроси крестьян расписаться.

— Они не умеют писать, — напомнила я. — Будут ставить крестики. А крестики — это не очень убедительно для столичных чиновников. Нужно что-то более… внушительное.

Я задумалась. Потом меня осенило.

— Муртикс! Я придумала! Мы устроим День открытых дверей!

Кот поперхнулся и уставился на меня круглыми глазами.

— Чего устроим?

— День открытых дверей, — повторила я. — Это когда целитель принимает всех желающих бесплатно. Целый день. Лечит, даёт советы, показывает, как правильно заваривать травы. И заодно собирает подписи под прошением. Представляешь? Вся деревня придёт! Я всем помогу, все будут довольны, и у меня будет куча подписей и свидетельств!

Муртикс спрыгнул с печи, подошёл ко мне и сел напротив, пристально глядя в глаза.

— Бухгалтер, — сказал он медленно, — ты понимаешь, что ты предлагаешь? Бесплатно лечить целую деревню? Весь день? Ты хоть представляешь, сколько там симулянтов? Придут те, у кого вообще ничего не болит, лишь бы на халяву зелье получить. Ты устанешь как собака. У тебя голос сядет, руки отвалятся, а спина будет болеть так, что ты сама к целителю пойдёшь.

— Понимаю, — я вздохнула. — Но другого выхода нет. Если мы не соберём доказательства, баронесса нас сожрёт. А так у нас будет официальный документ. С подписями. С печатью старосты. С отчётом. Который мы отправим в столицу.

Кот помолчал, потом шумно вздохнул.

— Ладно. Уговорила. Но я в этом участвовать не буду. Я не нанимался быть… как ты это называешь… администратором?

— Будешь живой очередью, — твёрдо сказала я. — Будешь следить, чтобы никто не лез без очереди, не скандалил и не симулировал. У тебя отлично получается быть строгим.

— Строгим? — Муртикс приосанился. — Ну, это да. Строгость моё второе имя. После «пушистый красавец». Ладно, уговорила. Но учти, я требую компенсацию. В виде сливок. И кусочек окорока. И чтобы меня никто не трогал потом целый день.

— Договорились, — я улыбнулась.

На следующее утро я отправилась к старосте, деду Евсею. Он сидел на завалинке, грелся на солнышке и щурился, как довольный кот.

— Лира! — обрадовался он. — Зуб не болит, спасибо! Хорошее лекарство дала.

— Я рада, — я присела рядом. — Дед Евсей, у меня к тебе дело. Я хочу устроить в деревне День открытых дверей. Бесплатный приём для всех жителей. Буду лечить, давать советы, показывать, как травы заваривать. А взамен попрошу только подпись под прошением, что я общественно полезный целитель.

Дед Евсей удивлённо посмотрел на меня.

— Бесплатно? Совсем бесплатно?

— Совсем. Мне нужны доказательства для короны, что я не просто так налоги плачу, а пользу приношу. Поможешь? Объявишь на деревне?

Староста задумался, почесал затылок, потом хитро прищурился.

— Помогу, — сказал он. — Только ты уж и мою старуху посмотри. У неё колени болят, к дождю ноют. А то она мне покоя не даёт, пилит каждый вечер.

— Договорились, — я пожала ему руку.

Весть о Дне открытых дверей разнеслась по деревне мгновенно. Уже на следующее утро, когда я только-только разожгла печь и приготовила отвары, у крыльца начала собираться толпа. Я выглянула в окно и ахнула, там было человек двадцать, не меньше. И подходили новые.

— Муртикс! — крикнула я. — Начинаем!

Кот нехотя слез с печи, потянулся, зевнул и вышел на крыльцо. Я слышала, как он начал наводить порядок.

— Так, уважаемые! — раздался его громкий, начальственный голос. — Очередь занимаем справа от крыльца. Больные вперёд, симулянты назад. Женщина, вы за кем? За дедом с чирьем? Он уже прошёл, у него чирей созрел, пока вы семечки лузгали. Проходите, не задерживайте безнадёжных!

Я хихикнула и открыла дверь.

Первый час был сущим адом. Я даже не представляла, сколько в деревне больных, полубольных и тех, кто считает себя больным. Баба Маня пришла с жалобой на «шум в ушах», оказалось, что она просто плохо слышит, потому что закладывает уши серой. Я прочистила ей уши тёплым отваром ромашки, и она ушла, восторженно причитая, что теперь слышит, как мыши в подполе скребутся.

Дед Евсей привёл свою старуху, Марфу. Та еле шла, опираясь на палку, и стонала при каждом шаге.

— Колени, — пояснила она. — К дождю так крутит, так крутит, хоть волком вой.

Я сделала ей компресс из распаренных листьев лопуха с мёдом, сверху наложила тёплую повязку и велела сидеть час не двигаясь. Марфа послушно замерла на лавке, глядя на меня с надеждой.

Следующим был пастух Трофим. Он пришёл с жалобой на «ломоту в костях» и «общую слабость». Я пощупала его лоб, горячий. Посмотрела горло, красное. Налила кружку горячего отвара из липового цвета и малины, велела выпить залпом и идти домой спать.

— И никакой работы три дня, — строго добавила я. — Иначе вернёшься с воспалением лёгких, и я тебя буду лечить уже пиявками.

Трофим побледнел, кивнул и ушёл, прижимая к груди узелок с травами.

Поток пациентов не иссякал. Молодая мать принесла младенца с опрелостями, я сделала присыпку из крахмала и ромашки. Мельничиха жаловалась на мигрень, я заварила ей мяту с мелиссой и посоветовала меньше нервничать (на что она только вздохнула и сказала, что с её мужем не нервничать невозможно). Доярка Марья, та самая, что приходила за приворотным зельем, явилась снова, на этот раз с настоящей проблемой: ожог от масла на руке. Я смазала ожог улиточной эссенцией (на этот раз тщательно думая о том, чтобы эффект был только заживляющий, без прилипания), наложила повязку и велела прийти завтра на перевязку.

Муртикс работал как проклятый. Я слышала его голос с улицы, он регулировал очередь, разнимал спорщиков и безжалостно гнал прочь тех, кто пришёл просто поглазеть.

— Мужчина! — орал он. — Вы зачем в очереди стоите? У вас что болит? Ничего? А чего вы тогда тут делаете? Зрелищ захотелось? Идите на ярмарку, там медведь пляшет! А у нас лечебница, а не балаган!

— Женщина! Вы уже третий раз заходите! Я запомнил ваш платок! У вас опять голова болит? Может, вам не травы пить, а мужа сменить? От вашего мужа у кого угодно голова заболит!

— Дети! А ну брысь от крыльца! Это вам не игрушки! Вот я сейчас вашей мамке скажу, что вы кота за хвост дёргали! Будете знать!

Я смеялась, слушая его, и продолжала работать.

К полудню я уже еле держалась на ногах. Спина ныла, голова гудела, а голос сел так, что я говорила шёпотом. Но останавливаться было нельзя, очередь всё ещё тянулась от крыльца до колодца.

И тут в дверь постучали. Не требовательно, как пациенты, а как-то… основательно.

Я подняла голову и увидела Гордея. Он стоял на пороге с большим глиняным горшком в руках, от которого поднимался аппетитный пар.

— Обед, — коротко сказал он, проходя внутрь и ставя горшок на край стола. — Похлёбка с мясом. Ешь.

Я уставилась на него, потом на горшок, потом снова на него.

— Гордей… ты… ты принёс мне обед?

— Ты с утра работаешь, — он пожал плечами. — Я слышал. Решил, надо покормить. А то упадёшь.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Глупо, конечно. Подумаешь, похлёбка. Но в этот момент, уставшая, вымотанная, с сорванным голосом и дрожащими руками, я была готова расцеловать этого огромного, молчаливого кузнеца.

— Спасибо, — прошептала я. — Ты даже не представляешь, как вовремя.

Он кивнул и отошёл к стене, явно не собираясь уходить. Я взяла ложку, зачерпнула горячую, наваристую похлёбку и застонала от удовольствия. Это было божественно. Мясо таяло во рту, овощи были проварены до мягкости, бульон прозрачный, ароматный, с травами.

— Сам готовил? — спросила я с набитым ртом.

— Сам, — он чуть улыбнулся. — Мать научила. Говорила: «Кузнец должен уметь не только железо ковать, но и себя прокормить».

— Мудрая женщина, — я отправила в рот ещё ложку.

Муртикс, услышав про еду, немедленно просочился в дом и уставился на горшок голодными глазами.

— А мне? — жалобно спросил он. — Я тоже работаю! Я очередь регулирую! У меня лапы гудят, голос сорван, а шерсть вся в пыли!

Гордей молча достал из кармана фартука небольшой свёрток, развернул, там оказался кусок варёной курицы. Положил перед котом.

Муртикс уставился на курицу, потом на Гордея, потом на меня.

— Ладно, — проворчал он, принимаясь за еду. — Подкуп принимается. Но я всё равно за тобой слежу, кузнец.

Гордей хмыкнул и ничего не ответил.

Я доела похлёбку, вытерла губы и с сожалением отодвинула пустой горшок. Надо было продолжать приём.

— Спасибо, Гордей, — повторила я. — Правда. Ты меня спас.

— Ты сама себя спасаешь, — он посмотрел на меня серьёзно. — Я слышал, зачем ты это устроила. Собираешь подписи. Хочешь доказать короне, что ты полезная.

— Да, — я кивнула. — Без этого баронесса меня сожрёт.

— Не сожрёт, — Гордей покачал головой. — Не дадим.

Он сказал это так просто, так уверенно, что у меня перехватило дыхание. «Не дадим». Мы. Вместе.

— Гордей… — начала я, но он перебил:

— Работай. Я вечером зайду. Проверю, как ты.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Я осталась сидеть с глупой улыбкой на лице. Муртикс, доевший курицу, посмотрел на меня и закатил глаза.

— Ну всё, — провозгласил он трагическим голосом. — Пропала наша бухгалтерская душа. Окончательно и бесповоротно. Амортизация сердца пошла полным ходом.

— Что? — я встрепенулась. — Какая амортизация?

— Сердечная, — кот облизнулся. — Это когда сердце изнашивается от романтических переживаний. Я слышал, как ты про это говорила. Что-то про износ основных средств. Вот у тебя сейчас основное средство, сердце изнашивается с ускоренной скоростью. Из-за кузнеца.

— Ничего не изнашивается! — возмутилась я. — Просто он… заботливый. И добрый. И вообще.

— Ага, заботливый, — передразнил Муртикс. — Похлёбку принёс, курицу принёс. А я, между прочим, тебе мышь приносил! Свежайшую! И что? Где благодарность? Где восхищение моей заботой?

— Ты приносил мне дохлую мышь на подушку, — напомнила я.

— Это был ценный диетический продукт! — кот оскорблённо вскинул голову. — А ты даже не попробовала.

Я засмеялась и почесала его за ухом. Муртикс немедленно заурчал, забыв про обиды.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Пора продолжать. Там ещё очередь.

— Очередь никуда не денется, — философски заметил кот. — Они уже привыкли стоять. Вон, баба Маня с мельничихой подружились, вместе семечки лузгают. К вечеру, глядишь, свадьбу сыграют.

Я прыснула и открыла дверь.

Вторая половина дня прошла чуть легче, может, потому что я поела, может, потому что мысли о Гордее согревали душу. Я вправляла вывихи, делала примочки, заваривала отвары, раздавала советы. Пациенты уходили довольные, оставляя крестики в моём прошении. К вечеру у меня было уже тридцать семь подписей, гораздо больше, чем требовалось.

Последним пришёл дед Евсей со своей старухой Марфой. Марфа шла сама, без палки, и улыбалась.

— Лирушка! — воскликнула она. — Колени прошли! Совсем прошли! Я уж и забыла, как это, ходить без боли!

— Я рада, — я улыбнулась. — Только компрессы ещё три дня делайте. И мажьте колени барсучьим жиром на ночь.

— Сделаю, милая, всё сделаю! — Марфа всплеснула руками. — Ты наша спасительница!

Дед Евсей торжественно поставил в моём прошении жирный крест (за себя и за жену) и приложил печать старосты, маленькую медную блямбу с изображением колоса.

— Вот, — сказал он. — Теперь это официальный документ. С печатью. Ни один мытарь не подкопается.

Я бережно свернула прошение и спрятала в стол. Теперь у меня было всё, что нужно для освобождения от налога. Подписи, печать, отчёт о проделанной работе (я составила его ещё вчера, подробно расписав, кого и от чего вылечила). Осталось только дождаться вестей от Рондира.

Когда последний пациент ушёл, а солнце уже клонилось к закату, я обессиленно опустилась на лавку. Ноги гудели, спина ныла, голова была тяжёлой, как чугунный котелок. Но на душе было светло.

Муртикс запрыгнул на стол и уставился на меня.

— Ну что, бухгалтер, довольна? Тридцать семь крестиков. И печать. Теперь ты официально общественно полезная.

— Довольна, — я улыбнулась. — Спасибо тебе. Без тебя я бы не справилась.

— Знаю, — кот самодовольно задрал хвост. — Я вообще незаменимый. Кстати, о незаменимом, твой кузнец обещал зайти вечером. Проверить, как ты.

Я почувствовала, как щёки теплеют.

— И что?

— Ничего, — Муртикс прищурился. — Просто предупреждаю. Чтобы ты успела причесаться. А то выглядишь как кикимора после битвы с крапивой.

Я засмеялась и, превозмогая усталость, пошла к рукомойнику, приводить себя в порядок.

Гордей пришёл, когда уже совсем стемнело. Постучал тихо, аккуратно, и вошёл, держа в руках небольшой свёрток.

— Как ты? — спросил он с порога.

— Живая, — я улыбнулась. — Устала, но живая. Собрала тридцать семь подписей. И печать старосты. Теперь у меня есть доказательства.

— Хорошо, — он кивнул и протянул мне свёрток. — Вот. Это тебе.

Я развернула. Внутри оказался небольшой железный цветок — роза, выкованная из тонких полосок металла, с изящными лепестками и стеблем, на котором даже шипы были видны. Тяжёлая, тёплая, невероятно красивая.

— Гордей… — выдохнула я. — Это… это невероятно. Ты сам сделал?

— Сам, — он чуть улыбнулся. — Ночами. Когда не спалось. Хотел тебе… ну, подарок. За то, что помогаешь.

Я прижала железную розу к груди. Она была тёплой, то ли от его рук, то ли от того, что он только что принёс её из кузницы. И она была прекрасна. Не просто красивая, живая. В каждом лепестке чувствовалась любовь и мастерство.

— Спасибо, — прошептала я. — Это самый лучший подарок в моей жизни.

Гордей кивнул, постоял ещё немного, глядя на меня, потом развернулся и пошёл к двери.

— Гордей, — окликнула я.

Он обернулся.

— Почему ты так заботишься обо мне?

Он долго молчал, глядя куда-то в сторону. Потом сказал тихо:

— Потому что ты… другая. Не как все. Ты смотришь на мир иначе. Считаешь, записываешь, думаешь. И при этом лечишь. Помогаешь. Даже когда тебе самой трудно. Это… ценно.

И вышел.

Я осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди железную розу, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Глупые, счастливые слёзы.

Муртикс, всё это время делавший вид, что спит на печи, приоткрыл один глаз.

— Ну всё, — проворчал он. — Железный цветок. Это уже серьёзно. Это не просто похлёбка. Это, считай, предложение. Почти.

— Что?! — я уставилась на него.

— В деревне железные цветы дарят, когда хотят посвататься, — пояснил кот. — Это символ. Мол, моё сердце железное, но для тебя оно расцвело. Или что-то в этом роде. Я точно не помню, я кот, а не сваха.

Я медленно опустилась на лавку, глядя на розу.

— Он… он хочет посвататься?

— Не знаю, — Муртикс зевнул. — Может, просто так подарил. Он странный. Но если хочешь моё мнение, присмотрись к нему. Мужик надёжный. Готовит вкусно. Курицу мне дал. И розы куёт. Не каждый кузнец на такое способен.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Муртикс, ты невыносим.

— Знаю, — он довольно заурчал. — За это ты меня и любишь. А теперь спать. Завтра, надеюсь, Дня открытых дверей не будет? Я устал быть цербером в очереди.

— Не будет, — пообещала я. — Завтра будем ждать вестей от Рондира. И думать, что делать дальше.

Я легла на тюфяк, поставила железную розу на стол, так, чтобы она была видна с моего места, и долго смотрела на неё в темноте.

Она была прекрасна. И она была от него.

И, кажется, Муртикс прав. Моя бухгалтерская душа пропала. Окончательно и бесповоротно. Амортизация сердца пошла полным ходом.

И, честно говоря, я была этому рада.