Виктор Несветов был доставлен в городское отделение милиции. Формальности длились недолго: произвели обыск, составили протокол. Однако в камеру не поместили, и он остался в дежурной комнате. Это последнее обстоятельство немного успокоило и придало уверенности, что завтра утром все объяснится и его отпустят домой. Тем более, что из кратких разговоров работников милиции он понял: Быньдя и его подручные задержаны.　

За деревянным, неокрашенным барьером, загрязненным прикосновением многих рук, прямо на полу Виктор расстелил газету и улегся спать. Изредка хлопала дверь, звонил телефон, велись разговоры — все это казалось далеким и не доходило до сознания. Потом представились бесконечные лица, улыбающиеся и оживленные, побежала длинная транспортерная лента, загруженная какими-то крутящимися желтыми шарами наподобие уличных фонарей. Виктор протянул руки, схватил один такой шар, но он выскользнул и покатился вниз с большой горы, упал в черную бурлящую реку и погас. Больше он ничего не видел и не слышал, забывшись крепким сном. И не знал Виктор, что в это время в кабинете начальника уголовного розыска записываются показания, уличающие его в тягчайшем преступлении…　

Его не разбудил привычный шахтный гудок. Он проснулся от холода и удивился незнакомой обстановке. Протер глаза, кашлянул, зашуршав изорванной и помятой газетой, приподнялся и увидел околыш красной фуражки дежурного. Сонное оцепенение пропало, захотелось как можно быстрее выяснить свое положение и покинуть эту комнату　

— Товарищ дежурный, разрешите узнать, когда меня отпустят? — задал вопрос Виктор, поднимаясь на ноги.　

— Садись! — повелительно приказал кто-то.　

Виктор оглянулся. Сзади на стуле сидел милиционер. Виктор послушно опустился на скамейку, поняв, что обстановка резко изменилась.

— Товарищ дежурный, а где Корнеев? — спросил он.　

— Он не здесь, в первом отделении милиции, наверное, сменился и ушел отдыхать, — ответил дежурный и снова склонился над столом.　

«Странно, — тревожно подумал Виктор. — Неужели меня в самом деле арестовали?»　

Входная дверь хлопнула и впустила молоденького лейтенанта милиции, который сразу же спросил:　

— Говорят, Корнеев крупную шайку разработал?　

— Да, вчера, — ответил дежурный.　

— Я слышал, один удрал, но поймали.　

— Здесь есть задержанный, — недовольно предупредил дежурный. — А вы ведете разговоры об оперативных делах.　

Тут только лейтенант заметил Виктора и, растягивая слова, пропел:　

— Мол-чу, мол-чу и ухожу!　

«Так вот кто лавры пожинает! А я, видно, пойманный беглец», — подумал Виктор и ощутил, как во рту сразу пересохло.　

Зазвонил телефон. Дежурный взял трубку.　

— Несветов здесь. Сейчас доставим, — ответил он кому-то и, обращаясь к Виктору, добавил: — На допрос вызывают.　

В продолговатой комнате, куда ввели Виктора, клубился табачный дым и, хотя был уже день, горела лампочка. За длинным двухтумбовым столом, покрытым красным сукном в чернильных пятнах, опершись локтями на стекло, сидел капитан милиции Конюкин, начальник уголовного розыска. Он встретил Виктора колючим взглядом и, пока тот садился на стул посредине комнаты, внимательно изучал его.　

— Фамилия? — отрывисто спросил он.　

Виктор от неожиданности вздрогнул.　

— Несветов.　

— Бандит!　

— Никогда им не был.　

— Разрешите уйти, — козырнул дежурный.　

Конюкин махнул рукой. Дежурный щелкнул каблуками и вышел, но милиционер-конвоир остался.　

— И ты! Позову!　

Милиционер последовал за дежурным.　

— Ишь, Красавчик, забыл меня, а я тебя помню… Опять, значит, к нам попал. Скука? На дело потянуло?　

— Ни на какое дело я не ходил!　

— Брось голову морочить. Говори как было.　

— О чем вы?　

— Как за деньгами ходил?　

— Никуда я не ходил!　

— Так-таки и не ходил?　

— Нет!　

— Думаешь, я тебе так и поверю, Красавчик, — смакуя кличку Виктора, растянул Конюкин, поднялся, заложив руки в карманы галифе, вышел из-за стола и остановился против Виктора, глядя на него снизу вверх: — Твои дружки тебя берут. Советую, хотя это и лишнее для такого рецидивиста, как ты, колись! Так что лучше давай сразу договоримся: говорить правду. И тебе хорошо, и мне хлопот меньше.　

— Но я же не был с ними. Неужели вам это неизвестно? — поднял Виктор вверх глаза. — Спросите Корнеева, он все объяснит.　

— Молчать! Ишь кого в свидетели вздумал брать. Я знаю тебя еще по старым делам с Кучинским. Нечего сказать — большой куш урвать хотели с Быньдей, да сорвалось. Небось, жалко? Отвечать надо, а не хочется.　

Виктор молчал, сознавая, что ему вряд ли придется оправдаться.　

Конюкин отошел и устало опустился на свое место, достал из открытого портсигара папиросу, чиркнул спичкой, затянулся жадно и торопливо. Папироса быстро укорачивалась, а Конюкин невидяще глядел поверх головы Виктора. Задымился мундштук, потянула еле уловимая гарь. Конюкин швырнул окурок в полную пепельницу, очнулся.　

— Надумал? Говори!　

— Ну что говорить? Вчера весь день был на работе, потом с ребятами, Соколом и Волоховым, пошли во Дворец культуры, там меня и задержали, а за что, не знаю. Это просто ошибка, — ответил Виктор,　

умышленно опуская встречу с Быньдей — рассказать о ней, значило еще больше запутать и усугубить положение. Виктор видел, Конюкин хотел только одного — его признания, и все остальное ему не нужно.　

— Молчать! Никаких ошибок не может быть! Мы работаем точно. Значит, не желаешь признаваться?　

— Так, как вы хотите — нет, не буду.　

— Ну, что ж, как хочешь, твое право — сознаваться или отказываться, — безразлично сказал Конюкин и нажал кнопку звонка. Вошел милиционер-конвоир.　

— Куда его? — кивнул он головой в сторону Виктора.　

— Туда же, где остальные, — махнул рукой Конюкин. — Ведите. Я позвоню Перевертайло.　

— Есть, — сказал конвоир и щелкнул каблуками. — Пошли, — кинул он Виктору и стал сзади него. — Руки за спину.　

* * *

Дверь, обитая жестью, с квадратным глазком вверху, с шумом захлопнулась, лязгнул запор. В глазах заплясали багровые тени, как напоминание об оставленном солнечном дне. Виктор не различал предметов, стоял ошеломленный и несчастный.　

Утренний весенний свет пробивался через решетку небольшого квадратного окна под самым потолком.　

— Смелее, Красавчик! Здесь опои, которых ты продал!　

— Быньдя! Откройте! — крикнул Виктор и забил руками в жестяную обивку двери, чувствуя, как у него слабеют ноги от страха, но внезапно что-то тяжелое ткнулось сзади в шею и все оборвалось.　

— Падло, — спокойно сказал Быньдя и вытер руку полой пиджака.　

— Не надо бы так… Вдруг дуба даст, — несмело промямлил Сопронкин, наблюдавший за происшедшим сидя на корточках в углу деревянных нар.　

— Ха, тоже сказал. У меня такого не бывает, расчет точный, а вообще-то ему крышка. Чего глаза выпучил, трусишь? Я тебе говорю, чтоб знал. Слова Быньди — закон. Понял?　

— Да, — отозвался Сопронкин.　

Виктор застонал и пошевелился.　

— Отходит, — сказал Быньдя.　

— Может на нары его положим?　

— Жалеешь?　

— Нет, но все-таки…　

— Из-за него мы здесь очутились, вместо того, чтобы где-нибудь сейчас сидеть в приличном подвальчике и тянуть коньячок или, скажем, перцовочку, неплохо бы и пивка с тараночкой… Вместо этого мы должны гнить по подвалам. Понял ты, как он нам удружил?　

Сопронкин проворно соскочил с нар, наклонился над лежащим и с силой ударил его кулаком в подбородок. Зубы Виктора лязгнули, и изо рта показалась кровь.　

Быньдя сжал руку Сопронкина.　

— Не смей так больше делать! Пошел на нары, трус. Когда я прикажу, тогда бей, и туда, куда я укажу. Понял?　

— Да.

— Я этого шакала на свою голову подкармливал, да и Носик…　

— Так и он о Носике знает…　

— Ша, здесь стены слышат!.. Что-то долго отходит. А, шевелится. Не нравится ковер из цементных узоров. — Быньдя нагнулся и потряс Виктора за плечо. — Встань, голубчик, хватит отлеживаться. Здесь не санаторий. Ну!　

Виктор, упираясь в пол руками, медленно поднялся и сел. Сильно ныла шея, не давая возможности повернуть голову, в ушах стоял звон.　

— Утрись, — предложил Быньдя, — тоже мне— слюни распустил.　

Виктор послушно провел рукой по губам и растер кровь по лицу.　

— Приведешь ты себя в порядок или нет, чтоб с тобой поговорить можно было? — рассердился Быньдя.　

— Сейчас. — хрипло отозвался Виктор и привычным движением засунул руку в карман. Но платка там не оказалось. Тогда он встал на ноги, расстегнул пиджак и обратной стороной подола рубашки вытер лицо.　

— Вот это порядок. А то падаешь, как будто впервой здесь. С испуга, что ли?　

— Не угадал ты, Быньдя, упал я от удара… Ловкой рукой он был нанесен туда, где мозжечок расположен, — ответил Виктор, прикидываясь равнодушным и потирая затылок.　

— А кто ударил? — придвинулся вплотную Быньдя.　

— Откуда я знаю, не видел.　

— Ха, другой разговор. Ты начинаешь, Красавчик, подавать надежду на исправление.　

— А я, по-моему, и не портился.　

— Это еще вопрос, большой вопрос. Поживем — увидим. А теперь мне скажи, сознался?　

— В чем?　

— Как мы ходили на «Софию» кассу брать: я, ты и Петро по кличке Трус.　

— Никакого Труса я не знаю.　

— Познакомься. Вот он собственной персоной на нарах, и кличку ему дал я. Ничего, из трусов выходят храбрецы.　

— Ну, встань, Петро, и, как положено, представься.　

Сопронкин нехотя слез с нар, потянулся, подавая Виктору руку:　

— Сопронкин, по кличке Трус.　

— Мы знакомы, — сказал Виктор, не замечая протянутой руки.　

— Тогда поздоровайтесь, — подсказал Быньдя.　

— Это можно, — согласился Виктор и дал пожать Сопронкину кончики своих пальцев.　

— А теперь сядем, — предложил Быньдя. — В ногах правды нет. И побеседуем.　

Расположились на краю нар.　

— И чего это ты, Быньдя, на меня показываешь? — спросил Виктор.　

— А как же ты хотел. Вместе заварили дело, вместе и гореть… Солидарность. Или ты это слово запамятовал?　

— Насколько я понимаю, оно расшифровывается по-другому: кого застукали, тот и вертится, а кто на воле остался, того не трожь.　

— Но тебя же тоже взяли, — отпарировал Быньдя.　

Виктор, разыгрывая возмущение, вскочил с нар:　

— Только потому, что ты донес на меня, а еще говоришь о солидарности…　

— Ах ты, щенок, — зашипел Быньдя, медленно вставая, и взмахнул рукой.　

Виктор не сдвинулся с места и только загоревшимся взглядом впился в нависший увесистый кулак, готовый в любую минуту обрушиться на него. Но Быньдя не ударил, а порывисто сгреб за борта пиджака так, что он затрещал, притянул Виктора к себе:　

— Щенок, шалишь, ой, шалишь, но на свою голову. Еще не родился тот, кто меня проведет! Понял? Продать нас и провалить дело кроме тебя некому было. Понял?　

— Нечего мне тут понимать, — резко ответил Виктор, а про себя подумал: «Хватит с ним играться!» — Убери руки!　

— Ты мне, Красавчик, хвостом не крути…　

— Убери руки, говорю! — бросил в лицо бандита Виктор, цепко хватая его за плечи.　

— Я убить могу тебя сейчас!　

— Не выйдет! — и Виктор с силой оттолкнул от себя Быньдю.　

На цементный пол упали оторванные пуговицы.　

— Убью, щенок!　

— Убить ты можешь только из-за угла.　

Быньдя шаркнул подошвами, отпрянул к стенке и, громко сопя, заговорил:　

— Нас было трое. Меня и Труса застукали в кассе. Третий доехал машиной до поселка Холодная балка и сбежал… Его надо выручить. И если ты, Красавчик, хочешь доказать, что не выдал нас, бери на себя все до конца. А там посмотрим, как быть.　

— Но кто же третий, за кого я должен сидеть?　

— Во-первых, настоящий вор и мой друг. А во-вторых, ты будешь сидеть за себя, а не за кого-то. Не опоздал бы на дело — и нас бы не застукали. Понял?　

Виктор замолчал, пораженный наглостью этого негодяя, который все еще надеялся подчинить его себе. Он, наверное, забыл, что ему не удалось это сделать раньше, в колонии…　

— Будет вот так: третий со временем займет свое место, а меня отпустят домой, и думаю, что скоро…　

— Значит, продал — ты? — Быньдя сделал шаг вперед, сверля своего противника горящим взглядом.　

Виктор тоже сделал шаг вперед, прижимая кулаки к бокам. Он видел, что схватки не избежать, и хотел ее, жалея только о том, что она должна состояться в таком неподходящем месте.　

— Нет, не продал… — как можно спокойнее произнес Виктор. — Я, как гражданин, исполнил свой долг и донес о банде.　

Их разделяли каких-нибудь два метра расстояния, и никто не решался первым преодолеть его. Быньдя, покачиваясь на кривых ногах, медленно тянул из-за спины растопыренную руку. Увидя это, Сопронкин забился в дальний угол.　

Виктор разгадал маневр Быньди, и не успел тот дотронуться до его шеи, как был отбит к стенке точным ударом в подбородок. Бандит основательно ушибся головой и несколько минут сидел неподвижно. В это время Виктор мог бы сделать с ним что угодно. Но ему претило бить лежащего.　

Придя в себя, Быньдя попытался встать на ноги.　

— Сиди! — крикнул Виктор.　

— Ах, так! — и Быньдя резко приподнялся, но Виктор в упор ударил его в лицо.　

— Караул, убивают! — заорал Сопронкин.　

Его крик услышал в коридоре надзиратель и открыл дверь в камеру.　

— В чем дело? — спросил он, быстрым взглядом окидывая задержанных.　

— Убивают, караул! — не унимался Сопронкин.　

— Да замолчи ты! — прикрикнул надзиратель и опять обратился к Быньде: — В чем дело?　

Держась за разбитый нос, Быньдя встал и внятно ответил:　

— За то, что я показал следователю правду, этот щенок избил меня, гражданин надзиратель. Попрошу составить об этом акт…　

— Я оборонялся от бандита, — сказал Виктор. — Он хотел меня убить.　

— Молчать! — строго приказал надзиратель.　

— И еще попрошу, — продолжал Быньдя, — чтобы меня допросил капитан Конюкин. Я скрыл от него, что Несветов — организатор всего дела…　

Виктора перевели в одиночную камеру.　

* * *

Начальник уголовного розыска Конюкин всю ночь работал в своем кабинете. Его подчиненные отправились спать, а вот он бодрствовал. Можно было и ему пойти домой, чтобы вздремнуть какой-нибудь часик, но он решил довести дело до конца — сразу же с утра получить санкцию у прокурора, а потом уже и отдохнуть. Конюкин считал, что сон и дом никуда не денутся, а вот улики против преступников нужно ловить сходу, иначе они исчезнут, потеряются, и тогда уже ничто не поможет… Ведь как удачно получилось с выяснением организатора банды. Кто-то из них двоих главный: Быньдя или Несветов, — так он гадал целый день вчера, а вот сегодня уже можно сказать совсем определенно… Откуда Быньдя мог знать, что на шахту «София» завезена крупная сумма денег? Ясно, что ему об этом сообщил Несветов. Но почему сообщил? Или потому, что это сделать приказал Быньдя, или, наоборот, он сам предложил ему совершить кражу из кассы? Ответа на этот главный вопрос не было. Не помогла и другая, не менее веская улика: встреча двух бандитов в машине за несколько часов до налета на кассу. По чьей инициативе она состоялась? Быньдя утверждал, что его на шахту вызвал Несветов, чтобы договориться «о деле». Несветов же, этот ловкий хитрец, вообще ни в чем не думал признаваться и даже сочинил сказку, будто бы о банде сообщил он. Ясно, что парень все врет. Ранее судимый, он и после отбытия наказания оставался на подозрении, и если бы не заступничество Короткова, человека хотя и авторитетного, но со странностями, сидеть бы этому бандюге в тюрьме, а ему, Конюкину, сладко спать этим утречком дома…　

Он глубоко вздохнул, достал из письменного стола папиросу, закурил.　

«Ясно, организатор!» — твердо решил Конюкин.　

И у него были для этого веские основания. Быньдя и Сопронкин в один голос кричали, что Несветов сначала попросил их не показывать на него, а когда убедился, что они не согласны — пустил в ход кулаки.　

Снова обдумывая все по порядку, Конюкин еще крепче утверждался в своем мнении. Он был уверен, что с ним согласится и прокурор, который любит и умеет критиковать доказательства, прежде чем дать санкцию на арест задержанного. «На этот раз Земцеву мудрить не придется», — удовлетворенно крякнул Конюкин и загасил недокуренную папиросу: во рту сильно горчило. Он встал, бодро прошелся по кабинету и сел на диван. «Если сейчас лечь, то скоро не поднимусь», — подумал он и, закрыв глаза, положил голову на мягкую спинку. Из форточки тянуло прохладой, освежая лицо, с улицы доносился отдаленный гул автомашин. Конюкин с удовольствием вспомнил еще одну сцену допроса. Молодой обходительный парень дал важные показания. Явился сам, желая помочь милиции. «Как же его фамилия?.. Скуластый, что ли? Нет, Скульский. И помог». Его показания накрепко замкнули цепь улик против Несветова… Как на этом мосту. Он, путаясь ногами, все никак не мог дотянуться до качающихся золотых звеньев. Но вдруг изловчился и, повиснув на руках, отделился от каменной мостовой…　

Скульский не приснился Конюкину. Он был в самом деле допрошен и рассказал о своей встрече с Виктором в вестибюле Дворца культуры. Скульский обрисовал эту сцену так, как она и была в действительности, особо подчеркнув, что «Несветов сильно торопился».

— Куда? спросил Конюкин.　

— На улицу, — не задумываясь, ответил Скульский.　

— А потом куда?　

— Ясно, что на грабеж.　

— Почему вы так считаете?　

— Я вышел тотчас же за Несветовым, но его и след простыл. А примерно минут через пятнадцать-двадцать раздался выстрел со стороны шахты «Софии».　

Конюкин сладко посапывал, плывя все выше и выше на золотой цепи косвенных улик; и ему было невдомек, что звенья этой цепи фальшивые…