Поселок Холодная балка был заложен вместе с шахтой лет двадцать пять тому назад. По ровному и широкому бугру от надшахтных зданий протянулась улица. Это была самая первая улица в поселке, и по сторонам ее выросли первые одноэтажные домики из камня. Улица продолжалась бы и дальше, но бугор круто обрывался, а за ним была Холодная балка. Со временем поселок расширился и главная улица преобразилась: ее покрыл асфальт, а по сторонам легли тротуары, над которыми летом шелестела буйная зелень акаций. Шахтеры любили эту улицу и назвали ее Садовой. Они на работу шли и возвращались домой только по ней, хотя некоторым можно было и сократить свой путь, свернув в переулок. Около Дворца культуры Садовая круто поворачивала вправо и уже становилась совсем другой, по-городскому шумной. По ней, не переставая, катились грузовые и легковые машины. От многоэтажных домов она казалась тесной, а переулки, которые вливались в нее, в дождь несли грязь, а в сушь — пыль. На тротуарах стояли редкие тонкие деревца, их каждую весну высаживали, но они принимались с трудом.　

Виктор шел с работы, довольно осматривался по сторонам, щурился на аккуратные палисадники, на набухшие почки акаций, любовался знакомой улицей, подставляя лицо ветру. Воздух был резок и свеж. И хотя ветер сушил землю, влаги в эту весну было еще много и пыль не поднималась. Ничто не мешало наслаждаться по-настоящему весенним днем и думать о своем, о приятном. Экзамены по комбайну «Донбасс» сданы на «пять». Скоро он сам возьмет в руки рычаги этой машины и поведет ее под землей, разрывая стальным баром крепкий, как черный мрамор, пласт. Он знал, что это сбудется. Сегодня утром на наряде с ним разговаривал Глебов и предложил перейти работать в комсомольско-молодежную бригаду, которая создавалась в новой комбайновой лаве на втором западном участке. Он, конечно, с радостью согласился. Наконец исполнилось его желание.　

Виктор с детства питал пристрастие ко всяким механизмам и, уже начиная с восьмого класса, днями и ночами пропадал в гараже, где работал сосед-шофер. Мотор старого газика, на котором тот ездил, часто отказывал, и Виктор всегда присутствовал при «сякого рода ремонтах, сначала в качестве зрителя, а потом и помощника. Сосед научил его управлять автомашиной. И когда Виктор впервые увидел комбайн, он был, что называется, покорен им. Многотонная металлическая машина вгрызлась двумя челюстями в уголь и замерла, готовясь к схватке с вековой стеной слежавшегося антрацита. А рядом, слева, по обе стороны убегающего вверх конвейера, выстроились, как на лесной просеке, сосновые стойки.　

«Вот это да! Вот это сила!» — мысленно восклицал тогда от восторга Виктор.　

После праздников он расстанется с работой лесогона и начнет проходить практику на настоящем комбайне, чтобы потом включиться в комсомольско-молодежную бригаду и приняться за большое и сложное дело, которое сулило хорошие заработки и трудовой почет.　

«Справлюсь ли?» — мелькало сомнение и пропадало, когда Виктор, как бы проверяя себя, сжимал кулаки, ощущая в своем теле молодую возбужденную силу. А свежий ветерок все щекотал и щекотал лицо и уносился в степь, покрытую пятнами от прошлогодней порыжелой травы и свежей пробивающейся из земли зелени, огибая темно-синие терриконики. Вдыхая чистый и пьянящий воздух, которого порою так не хватает в шахте, Виктор останавливался и снова шел. Вот и интернат, где живет Люся.　

Сегодня вечером во Дворце культуры после торжественного заседания, посвященного первомайскому празднику, должен был состояться концерт художественной самодеятельности, в котором он примет участие. Там он встретит Люсю. Они будут выступать вместе. Он будет петь, она — аккомпанировать. Их будут слушать люди, у которых празднично и радостно на душе, как у него сейчас. И непременно дымчатую темноту зала всколыхнет буря оваций, которую разорвет приглушенное и натужное «бис». «Да что я так размечтался, а вдруг никто не хлопнет… Но не может быть! Раньше ведь всегда так получалось, будет и сейчас», — уверенно решил Виктор и зашагал быстрее.　

Он свернул в переулок, ведущий к общежитию. Впереди стояла темно-зеленая «Победа». «И у меня такая будет, как стану работать на комбайне», — с удовольствием подумал он. Но только поравнялся, обходя машину, как передняя дверка открылась.　

— Садись, Красавчик, — услышал Виктор и весь сжался, словно от внезапного удара.　

За рулем сидел Быньдя.　

— Садись! — повторил он настойчиво, видя замешательство Виктора. — Ты что испугался?　

— А чего мне бояться, — сказал Виктор и решительно сел рядом с Быньдей.　

Зашумел мотор, и машина двинулась с места.　

— Ты куда меня везешь, я, кажется, не просил? — сказал Виктор.　

— Ха, нужно, вот и везу, — и Быньдя скосил глаза, внимательно всматриваясь в лицо Виктора.　

— Гляди лучше вперед, — не выдержал Виктор.　

— А я вижу кругом и замечаю: что-то резок ты стал, Красавчик, раньше был обходительнее.　

— Мне некогда, давай, выкладывай, зачем пожаловал.　

— А, понимаю, — обнажил свои желтые зубы Быньдя, — ты теперь важная птица на шахте, в лозунгах прописан. Это хорошо!　

— В каких лозунгах?　

— А ты и не знаешь?　

— Нет.　

— Я видел только что, как в комбинате развешивали лозунги, и на одном из них: «Равняйтесь на лучшего лесогона Виктора Несветова, выполняющего норму на сто восемьдесят процентов». Толково, ничего не скажешь…　

— А ты чего был там?　

— Привозил срочные бумаги из треста и решил тебя проведать по старой дружбе, а только подъехал — ты явился.　

Виктор промолчал, понимая, что не за этим прибыл к нему Быньдя.　

— Так вот, Красавчик, дело есть важное и срочное. На «Софию» сегодня привезли из банка деньги, тысяч двести, а может быть и больше. Платить сегодня не будут — это точно известно. Охрана — дед полуглухой. Помещение кассы там временное и запирается слабо. Нужно взять, вечером, как стемнеет. Народ будет во дворце. Как видишь, все подготовлено. Только сегодня надо все оформить. Завтра будет поздно. А дело стоящее, и выгорит наверняка, я все обмозговал.　

У Виктора пересохло во рту: «Опять начинается!.. Как спрятаться от них, как отделаться?» Он глянул тоскливо в окно машины, она быстро летела вперед по просохшему асфальту. «Нет, прыгать нельзя, — мелькнуло в сознании — Что же делать?»　

— Ты трусишь, что ли? — крикнул ему в ухо Быньдя. — Прыгать хочешь? Брось, у меня пушка есть! Никуда не уйдешь!　

«Я веду себя глупо, с ним надо иначе», — принял решение Виктор… В это время их обогнала какая-то машина и умчалась вперед на большой скорости. Быньдя склонился над рулем, всматриваясь ей вслед. Он почему-то нервничал, а Виктору от этого стало спокойнее. Быньдя покосился в его сторону.　

— Номера не заметил?　

— Видел, что «Победа», а на номер не обратил внимания, — в голосе Виктора послышались довольные нотки.　

— Не крути, Красавчик, хвостом! Отрубить могу, — пригрозил Быньдя. — Ты о чем мозгуешь?　

— Эх, ты, Быньдя, а еще законный урка, людей понимать не умеешь! — небрежно, сквозь зубы процедил Виктор. — Соображаю, что и как… дело-то серьезное… Понимаешь, сегодня вечером я должен петь в самодеятельности, надо момент улучить, чтоб подскочить на «Софию» и чтобы не заметили, от клуба до нее с полкилометра будет.　

— Ты не свистишь о концерте-то? — с сомнением спросил Быньдя.　

— Можешь проверить, объявление есть, начало в восемь вечера после торжественного заседания.　

— Это хорошо, но ты должен к девяти прибыть к ламповой на «Софии», там будет стоять машина, чтобы только точно. Все оформим минут за десять.　

— К девяти? Пожалуй, смогу. Кто еще будет?　

— Двое　

— Кто они?　

— Не бойся: свои ребята, я их знаю, и этого достаточно… Не подведут, приедешь — увидишь.　

Виктор понял, что фамилии грабителей Быньдя ему не скажет, и прекратил расспросы.　

— А теперь поворачивай обратно к поселку, а то ребята подозревать начнут, — рассудительно предложил Виктор.　

— Хитер ты, однако, хитер, — похвалил Быньдя, разворачиваясь.　

На окраине поселка машина остановилась. Быньдя согнулся и стал что-то искать внизу под сиденьем. Виктор приоткрыл дверцу, чтобы встать, но в этот момент мимо опять прошла машина, и ему показалось, что это была та «Победа», которая обогнала их.　

— Кто-то проехал? — спросил Быньдя, приподнимая голову.　

Машина свернула влево и скрылась. Виктор, чтобы побыстрее отделаться от Быньди, сказал:　

— Я не смотрел.　

Быньдя глянул назад и по сторонам и, вытирая тряпкой лобовое стекло, назидательно заметил:　

— А надо смотреть. Понял?　

— Понял, — покорно сказал Виктор и, вставая, добавил: — Если я задержусь, то начинайте без меня.　

— Ты уж постарайся! — приказал Быньдя, потом схватил Виктора за руку и сжал ее. — А если продашь, прикончу, куда бы ты ни спрятался, это учти, Красавчик, — и мутные глаза его злобно засветились, стали резче, прозрачнее.　

— Ладно, сам знаю, — бросил как можно небрежнее Виктор, выдернул руку и зашагал прочь от машины.　

«Что делать? Как поступить?» — стучало в висках, и Виктор, скрывшись в тени домов, не шел, а почти бежал, спотыкаясь.　

«И зачем я пообещал ему? Зачем?.. Но что другое можно было придумать? Ведь Быньдя все мог со мной сделать. Пусть едут, пусть грабят, но без меня. Только так. Скажу: был на концерте, не смог уйти — правдоподобно, и никто не придерется, никто не узнает… Но если раз принять участие, то ведь не узнают! Что это я, соглашаюсь грабить?» — спросил себя Виктор и с силой провел по лицу левой рукой, как бы желая прогнать страшный сон. «Неужели я пойду на такое дело? Нет, нет! Разве мало того, что было? А как бы восприняли Люся, Сергей, Леня?».　

Сзади послышались голоса. Виктор оглянулся. Шли человек десять ребят и девушек, видно со смены из шахты «София», и о чем-то весело разговаривали. Виктор сорвался с места, будто его хлестнули кнутом по спине, и, ссутулившись, побежал. Только на главной улице он перешел на обычный шаг. «Не ходить!» — это решение немного успокоило его.　

Леня и Волохов были уже дома. Электрический утюг на столе излучал тепло. По кроватям и по стульям в беспорядке разбросаны рубашки, галстуки, брюки.　

— Где ты пропадаешь? Скоро во дворец, — налетел Леня.　

— Что? Во дворец? — растерянно ответил Виктор, но быстро спохватился. — Ах, да, во дворец…　

Волохов заметил что-то неладное и спросил:　

— Опять где-нибудь нализался?　

— Все в порядке, ребята. Но я в самом деле словно пьян…　

— Пьян?! — воскликнул Леня и схватил Виктора за борт пиджака, — а ну, дыхни!　

— Да нет же, — невольно улыбнулся Виктор, сообразив, что он придумал неподходящее объяснение. — Ты, Леня, и слова не даешь сказать — я пьян, как говорят поэты, от весеннего воздуха…　

«Если бы знали, с кем я только что переговоры вел, — думал Виктор. — Оберегли бы? А почему и нет, наверняка — да. Это друзья настоящие, не чета Быньде».　

Виктор быстро переоделся.　

— Хлопцы, я голодный, как волк, побегу в столовую.　

В столовой борщ подали холодный и кислый. Виктор попробовал его и отодвинул тарелку в сторону.　

— Что не ешь? — спросила официантка.　

— Не хочется.　

— Сегодняшний борщ никто не ест, — согласилась официантка и убежала, ловко маневрируя подносом, загруженным посудой.　

«Не ходить, — а правильно ли это? Я же знаю о грабеже, но буду молчать. А вдруг все откроется, что тогда? Меня могут судить за то, что не донес, — от нового предположения бросило в жар. Выходит, надо сообщить, и Быньдю застукают! А если нет? Что тогда? Смерть!»　

— Почему второе не кушаешь? Влюбился, что ли, сидишь задумавшись. Остынет ведь, — беспокоилась официантка.　

Виктор ковырнул вилкой чуть теплое картофельное пюре, съел маленькую котлетку и встал из-за стола.　

— А компот не будешь? — напомнила опять официантка, внимательно всматриваясь в лицо Виктора.　

— Можно, Клавочка, и компот.　

* * *

У выхода из бани Люсю встретил Скульский. Вместо приветствия он сварливо сказал:　

— Сколько можно ждать. Мерзну больше часа. Конец смены в три, а тебя все нет и нет.　

— Во-первых, здравствуй, — напомнила Люся. — А во-вторых, у меня были дела в шахте.　

— Уж больно много дел у тебя появилось.　

— Ты чего, собственно, кипишь? — сузила Люся свои продолговатые глаза. — И почему вдруг приехал?　

— Удостовериться…　

— В чем?　

— Как ты здесь флиртуешь.　

— Что-о?　

— Мне все известно, как ты водишься с этим босяком. Позор! Что дома об этом скажут?　

Люся молча обошла Скульского.　

— Куда же ты? — бросился он вслед.　

— Ты только за этим и приехал?　

— Нет, еще и по другой причине. Я хочу забрать тебя с собой.　

— Как забрать?　

— Поедем домой на праздник.　

— А работа?　

— Отпросишься дня на три.　

— А самодеятельность? Ведь у нас сегодня концерт.　

— Никаких концертов! Надоело мне это. С ним там видишься, — крикнул Скульский и запустил руки в карманы светлого макинтоша.　

— Надоело? — Люся обернулась назад и, когда он поравнялся с ней, раздельно произнесла: — Можешь ехать туда, откуда прибыл.　

Скульский отшатнулся, словно от пощечины.　

— Но, Люсик, вот письмо от твоей мамы. Она тоже просит… — и умоляюще заглянул девушке в глаза.　

— Дай письмо, — Люся взяла белый конверт, распечатала и на ходу стала читать.　

— О каком вечере пишет мама?　

— Понимаешь, Люсик, — наклонился Скульский к самому уху и словно по секрету начал скороговоркой, захлебываясь: — У нас соберется интересная компания. Папа пригласил профессора из института и одного видного работника областного масштаба…　

— А еще кто пожалует на этот вечер? — перебила его Люся и подумала: «Неужели Виктор был прав?»　

— Еще обещал быть начальник отдела из научно-исследовательского института.　

— Все старички, наверное?　

— Да-а, — радостно подтвердил Скульский. — Когда ты с ними познакомишься, то увидишь, что это почтеннейшие люди. И представь, мы мило проведем время, ты сыграешь на пианино, споешь.　

— Нам с тобой, Олег, это не совсем подходящая компания.　

— Согласен, отчасти скучновато будет, но зато потом будет весело.　

— Как это? Не понимаю.　

— Когда не понимают, обычно соглашаются.　

— Но я в таких случаях всегда спрашиваю.　

— Хорошо, — мягко сказал Скульский. — Объясняю. Наша жизнь в некотором роде напоминает одежду, у которой лицо прекрасно, а изнанка неприглядна. И люди либо добиваются лучшего, либо мирятся　с худшим. Но я тебе обещаю, Люсик, что ты не узнаешь изнанку.　

— Опять не понимаю, — вздернула, плечами Люся. — Если можешь — говори яснее.　

— Допустим, Люсик, в одно утро, прекрасное, конечно, ты просыпаешься и видишь сегодня, которое уже не похоже на вчера. Ты уже не десятник вентиляции где-то на шахте, в дыре, а научный сотрудник института. Как в сказке.　

— И кто же этот волшебник, что перенесет меня в институт?　

— Один из тех, кто будет на вечере.　

— Вот теперь все ясно, — подавляя насмешку, чтобы дать ему выговориться до конца, заметила Люся, а про себя подумала: «Да, Виктор прав», но, чтобы убедиться лишний раз, спросила: — Тот профессор, что приглашен на вечер, наверное, будет в комиссии, перед которой ты должен защищать диплом, а потом он походатайствует, чтобы ты остался на кафедре, а потом он будет помогать тебе продвигать диссертацию, так?　

— Не совсем, Люсик, не совсем. Ты рассуждаешь, как бы тебе сказать, несколько примитивно, — с сожалением определил Скульский. — Но теперь тебе, надеюсь, понятно, что не ехать нельзя?　

Люся замедлила шаг, ее ошеломил циничный разговор.　

— Никуда я не поеду!　

— Почему же, Люсик? И что я твоей маме скажу?　

— Я ей обо всем напишу сама, а в выходной после Первого мая съезжу домой.　

— Да, но все остальное, о чем я говорил…　

— Если тебе необходима протекция, встречайся, подхалимничай… Мне ничего этого не нужно. А вот как тебе не стыдно! — Люся остановилась, приподняла голову и увидела будто впервые покрасневший приплюснутый кончик носа на расстроенном лице Скульского. — Как тебе не стыдно — повторила она. — Ты только что толковал мне о жизни, как о какой-нибудь дамской кофте, у которой красивая лицевая сторона и неприглядная изнанка. А о своем лице ты подумал? Есть оно у тебя? С виду ты комсомолец, будущий инженер. А на самом деле — у тебя все наизнанку. Ты лучшую шахту называешь «дырой».　

— Брось, Люся, это одни красивые слова, — вскинул голову Скульский. — И ты в них не веришь. Так не поедешь со мной?　

— Нет.　

— Хорошо же. Я уезжаю один, а ты иди, наигрывай своему «певцу». Посмотрим еще, какую он тебе песенку пропоет…　

Люся резко повернулась и быстро пошла в сторону общежития.　

Скульский остался на месте, не зная, что ему делать: уезжать или остаться.