С закрытыми глазами, работая исключительно на инстинкте, я ударял ложками по бокалам, извлекая серию перезвонов, которые поднимались вверх и смешивались, образуя звук, образуя песню. Это была джазовая мелодия, которую я исполнял когда-то на пианино — прямо вон на той тёмной сцене, где сейчас спал Скотт Смит, — и она пришла так, словно была голодна. Я дал ей волю. Дал ей вытечь наружу. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как усмешка Джейка сходит на нет, уступая место изумлению… а затем безыскусному покою, пока я без усилий переводил его из одного слоя бытия в другой. Точно так же мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Скотт проснулся и теперь сидит на эстраде — той самой, где я когда-то играл несовершеннолетним пацанёнком, — и мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Деррик Улмстед сел и тоже смотрит на меня. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: девушки переместились к стойке и смотрят на меня в общем безмолвии. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: старый Виктор Пиблз повернулся на своём табурете у окна и смотрит на меня глазами-щёлочками.

Я играл. И в мыслях я был в каком-то задымлённом клубе где-то на восточном побережье, и музыка отражалась от стальных перекрытий этого безымянного клуба, смешивалась с табачным дымом и острела от чужого пота, бархатные кулисы сцены были пропитаны этим, толпа — ничто, кроме безликих силуэтов в синем свете прожекторов, барабанный бой в пальцах — эхо барабанного боя в душе, в душе, в душе…

Последняя нота прозвучала, растянувшись. Я держал её столько, сколько она хотела, сколько была способна.

Когда я открыл глаза, они все стояли и смотрели. Казалось, их молчание будет длиться и длиться, затягивая, как чёрная дыра, в которую, как говорят, уходит свет прямо в бесконечность, — поэтому я положил ложки и с улыбкой сказал:

— Надеюсь, не помешал.

— Это было прекрасно, — сказала Лорен. Потом покачала головой. — Нет. Это больше, чем прекрасно. Это было… это было сверхъестественно. То, что ты только что сделал, Том, — это удивительно.

Я вышел из-за стойки и обнял Лорен. Она ответила объятием. Потом отстранилась и посмотрела мне прямо в лицо.

— Ты дрожишь, — сказала она. — Что-то не так. Я не про очевидное.

— Думаю, хочу снова попробовать позвонить маме.

— Хорошо.

Я отошёл в тёмную часть бара и снова набрал родительский номер. На этот раз телефон звонил и звонил, никто так и не взял трубку. Через некоторое время я повесил и перезвонил. Всё равно звонило. Никто не ответил.

Я почувствовал Лорен рядом в темноте ещё до того, как она заговорила. Я чувствовал её духи. Собрал ноги под себя и сел на пол. Здесь было темно; я едва различал её лицо.

— Ты звал меня сегодня вечером, чтобы сказать что-то, — произнесла она. Голос был как у человека, говорящего по AM-радио. — Что это было, Том?

— Забудь.

— Нет. Я хочу знать. Это важно для меня.

Важно? Теперь это ничего не значило. Мы могли бы быть на обратной стороне Луны — и всё равно ничего бы это не значило.

— Скажи мне, — сказала она.

Тогда солги , — произнёс скользкий голосок в глубине сознания. Солги ей. Теперь уже не важно. Скажи то, что ей будет хорошо слышать. Скажи то, что и тебе самому будет хорошо.

Это имело смысл.

Я сказал:

— Я собирался расстаться с тобой.

Слова повисли между нами — темнота удерживала их в воздухе дольше, чем было нужно.

— Я знаю, — сказала она после долгой паузы.

— Знала? Тогда зачем ты спросила?

— Потому что хотела увидеть, что ты мне скажешь. После всего этого. Хотела посмотреть, скажешь ли ты мне правду.

Я внезапно рассердился.

— Что это, какое-то испытание?

— Не обольщайся, Том. Это не всё про тебя, знаешь ли.

— А про кого?

— Про нас. Или про меня. Или… не знаю. Про любого. Про людей вообще.

— Не понимаю тебя.

— Думаю, мне просто нужно было знать, что в человечестве ещё осталось что-то хорошее. — Силуэт её пожал плечами. — С учётом того, что мы, похоже, на грани вымирания.

Я засмеялся. Ничего не мог с собой поделать. Смех вырвался из меня, как извержение вулкана. Лорен тоже засмеялась, и от этого я засмеялся ещё сильнее.

— Ты же знаешь, что я к тебе неравнодушен, — сказал я, когда мы перестали смеяться. На глазах были слёзы — и я не был уверен, сколько от смеха, а сколько от всего остального.

— Чёрт, — сказала она, — я это знаю. Ты просто парень. Ты просто человек, ищущий свой путь. Я тебя не ненавижу за это, Том.

— Так что нам теперь делать?

— Думаю, мы расстанемся.

— Тебе больно?

— Да. Не буду врать тебе. Да.

— Просто это…

— Я люблю тебя, Том. — Она подняла руку. — Тссс. Не пытайся изрыгнуть что-нибудь глупое. Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хотела сказать это тебе, потому что это то, что я чувствую. Я люблю тебя.

— Спасибо. И я…

— Нет, — сказала она снова. — Стоп. Не говори.

— Лорен…

— Не надо, — настаивала она. — Пожалуйста. Не надо. Я возненавижу тебя, если ты скажешь.

Я промолчал. Через несколько минут Лорен подползла ко мне и положила голову мне на грудь, а я обнял её за плечи. Она казалась маленькой и беззащитной — так, наверное, ощущаются на руках собственные дети.

Когда она уснула, я прошептал ей в ухо:

— Я тоже тебя люблю.

* * *

Я проснулся от первых полосок рассветного света, бросавших белые прутья сквозь витрину бара. С трудом повернул голову — щурясь от смены освещения. Лорен вздохнула и проснулась беззвучно. Посмотрела на меня тёмными, печальными глазами. Мне хотелось поцеловать её, но я не стал. Я всё ещё пытался осознать тот факт, что вообще уснул.

— Это был сон? — прошептала она.

Мы всё ещё были в «Фулкруме», так что никаким сном это не было.

— Нет. К сожалению.

Мы встали. Спина ломила, шея онемела. Я прошёл к передней части бара. Скотт спал, похрапывая на старой фортепьянной эстраде. Деррик и Джейк завалились у стены — в руках у Джейка стояла наполовину опустевшая бутылка Glenlivet. Чарльзы и Кэти Боуман свернулись на полу, накрывшись пальто. Повар «Фулкрума» — парень, чьего имени я так и не узнал за всей этой кутерьмой — спал, уткнувшись прямо в стойку и пуская слюни. В одной из ниш в глубине бара Тори тихонько похрапывала — скатерть вместо одеяла была подоткнута под подбородок.

Не спал только Виктор. Как и обещал, он оставался на своём табурете и смотрел в витринное стекло, пока солнце поднималось в дальнем конце Мейн-стрит. Золотой свет стекал по булыжникам и бросал жёлтые блики на висок Виктора.

Я подошёл к Виктору сзади — жуки по-прежнему цеплялись за стекло «Фулкрума». Снаружи машина всё так же была зажата под погнутым фонарным столбом, единственная фара светила в пустоту, дверь со стороны водителя распахнута настежь. Водительница лежала посреди улицы — оболочка человека. Курчавые волосы запеклись от крови, голые ступни были невозможно белыми. Лица я не видел — оно было прижато прямо к мостовой, — и за это я был благодарен.

— Ночью что-нибудь происходило? — спросил я Виктора.

— Утро пришло, — сказал он ровно. — Полагаю, это лучшее, на что мы могли надеяться.

Лорен подошла сзади, обвила рукой мою грудь. Её запах был везде на мне. От этого мне было хорошо.

— Как вы думаете, это конец света? — спросила она. — В смысле, по-настоящему. Настоящий чёртов конец света?

У меня не было ответа. Если у Виктора и был — он его не произнёс. Мы трое стояли в полном молчании.

Потом мне показалось, что я слышу фортепьянные клавиши. Я посмотрел через зал и мог поклясться, что вижу призрак старого пианино на эстраде, прямо там, где спал Скотт. Чёрт, я видел его с такой ясностью, что всё остальное в баре поблёкло в сравнении. Я держался за этот образ, не желая его отпускать, хотел сохранить его навсегда. Но, как и всё остальное, он в конце концов рассеялся, и меня захлестнула печаль от того, что я наблюдал, как он уходит. Это было пианино. Чёртово пианино.

— Смотрите, — сказал Виктор.

Я снова повернулся и поначалу не мог понять, что он видит.

— Что? — сказал я. — Скажите. Что там?

— Жуки. Смотрите на них.

Я смотрел. К стеклу по-прежнему прилипло около шести особей. Я уставился на ближайшего — зелёное, бананообразное тельце, прижатое к стеклу, шесть ног, как крошечные сросшиеся косточки. Оно смотрело сквозь стекло — и там были его глаза: два дрожащих бассейна жидкой ртути за прозрачными экранами, смотревших прямо на меня, по крайней мере на секунду. Затем, по мере того как солнечный свет медленно полз по Мейн-стрит, я увидел, как тельце насекомого начало чернеть и обугливаться — и осыпаться хлопьями в мягком дуновении раннего утра. Оно чахло под солнечными лучами на моих глазах. Я подумал об изюме из винограда и о вампирах, рассыпающихся в прах. Существа на стекле обугливались и разваливались, когда на них падал солнечный свет. Одна за другой их сухие оболочки опадали на тротуар, скукоживались, как струпья, и превращались в серый порошок.

— Не верю, — сказала Лорен.

Но это происходило. Мы смотрели, как это происходит.

Один жук вылетел из гнезда курчавых волос мёртвой женщины на улице. На миг завис в воздухе — а потом вспыхнул и упал обратно на булыжники, где тлел и пускал в воздух чёрные завитки дыма. На другой стороне улицы жуки, цеплявшиеся за здания, точно так же распались в кучки сажисто-серого пепла. Только крылья не рассыпались — их подхватил ветер и вознёс над низкими крышами к горизонту, как тысячу лепестков цветка.

— Господи, — сказал Деррик — неожиданно проснувшийся, стоявший за мной. — Только посмотрите на это.

Мёртвые тела на улице выглядели, как жуткие манекены. Я быстро отвернулся.

На эстраде проснулся Скотт. Провёл ладонью по глазам, причмокнул.

— Их нет! — объявила Лорен, будя остальных. — Солнечный свет убил их!

Все бросились к окну. Даже на лице Чарльза Боумана мелькнула полуулыбка.

— Вот это да, — сказал Скотт, глядя на Мейн-стрит в окно.

— Не верю, — сказал я.

— Что это было? — спросила Лорен. — Что-то вроде испытания? Или предупреждения?

Я покачал головой.

— Не знаю. Может, нам и не положено знать.

— Тогда как нам учиться?

— Чему учиться? — сказал я.

В этот момент отключилось электричество. Лампы погасли, и воцарилась тишина — мгновенная смерть электрической жизни в стенах. На самом деле тишина оказалась глубже темноты.

— О, — произнесла Тори крошечным голоском.

— Тихо, — сказала Кэти Боуман. Она снова наклонила голову под тем странным углом, прислушиваясь к звукам, которых остальные не слышали.

— Что? — спросил Чарльз. — Что теперь?

— Я слышу что-то.

Он раздражённо прикрикнул на неё:

— Что?

— Такой… стук…

Кто-то из нас огляделся. В основном друг на друга.

— Нет, — сказал Скотт. Лицо мертвенно-серьёзное. — Я тоже слышу.

Мы все замолчали и стали прислушиваться. Я затаил дыхание. Поначалу ничего… но потом все мы услышали одновременно — неоспоримый удар, доносившийся откуда-то из глубины бара.

— Что это, мать его, за звук? — сказал Джейк.

— Тихо, — сказала Кэти. — Слушайте…

Снова: бух.  И снова: бух.

— Это из моего кабинета, — сказал Скотт.

И, едва он произнёс это, дверь кабинета Скотта дрогнула в раме от ещё одного удара с той стороны. А потом… совсем медленно… ручка двери начала поворачиваться…

— Смотрите, — сказал Виктор. Я резко обернулся к нему и увидел, что он указывает на Мейн-стрит. — О господи, смотрите!

Мы посмотрели.

На улице мертвецы начали подниматься.

Ronald Malfi «After the Fade» (2012)

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно.