Несущаяся.

— Боже мой, — прошептал Виктор.

Машина мчалась по Мейн-стрит, фары рассекали темноту, и даже на такой скорости я видел, как размытые силуэты — жуки — отскакивают от лобового стекла и капота и разбиваются в мутные мазки на фарах. Машина вильнула и, в тот момент, когда поравнялась с «Фулкрумом», перепрыгнула бордюр на другой стороне улицы и врезалась в фонарный столб.

Раздался звук, похожий на близкий гром, — только сдобренный звоном разбитого стекла и хрустом металла, и машина просто остановилась. Остановка была настолько внезапной, что казалась физически невозможной, однако вот она. Тут же один из передних фонарей погас. Фонарный столб завибрировал, как камертон, потом накренился и под прямым углом лёг на капот машины. Машина оказалась маленькой — компакт, — и я не мог разглядеть, сколько там человек. Из-под смятого капота шёл пар.

Через мгновение у окна уже стояли все.

— Она вылетела ниоткуда, — рассказывал Виктор остальным. Говорил быстро и возбуждённо. — Промчалась по улице, перепрыгнула бордюр и врезалась. Вот это да!

Все смотрели. Мне казалось, внутри машины что-то движется, но я не был уверен. В свете единственной уцелевшей фары тёмные силуэты мелькали, как земля в вентиляторе. Мне казалось, в глаза набился песок, но это была просто темнота — давившая на витринное стекло. Дышать было тяжело.

— Не может быть, — сказал Джейк, вглядываясь в стекло. — Только не это.

Пар всё ещё вырывался из-под смятого капота. Ford Focus, похоже. Тёмно-синий или чёрный. Учитывая силу удара, держался на удивление хорошо. Фонарный столб лёг на капот, но не проломил его — а фонари вдоль Мейн-стрит, по всему центру Аннаполиса, были из тех тяжёлых, цельнолитых.

— Там кто-то шевелится, — сказала Лорен. Она говорила очень близко к моему лицу, и я чувствовал запах её дыхания — смесь скотча и жевательной резинки Dentyne. Несмотря на всё вокруг, я почувствовал, как брюки стали тесны в паху. Человеческая природа в лучшем своём проявлении.

Я вглядывался во тьму и тоже, кажется, различал движение внутри машины. Трудно было понять, ведь по машине уже ползло что-то ещё, а сама темнота, казалось, пульсировала живым дыханием, — но мне казалось, Лорен была права.

— Что делать? — сказала Тори.

— А что тут сделаешь? — ответил Деррик.

— Если они живы и ранены, — начала Тори, но не закончила.

— Наверняка много людей живы и ранены, — сказал Чарльз. Он тоже подошёл к окну. — Это не значит, что нужно делать глупости.

— Он прав, — сказал я. Лорен посмотрела на меня. Я отвёл взгляд. — Мы ничего не можем сделать.

Внутренний свет машины включился, когда дверь со стороны водителя приоткрылась на несколько сантиметров.

— Нет! — крикнули несколько человек одновременно за моей спиной.

Закрой дверь.  Я пытался мысленно послать это водителю. Закрой дверь и сиди внутри, идиот.

Но человек был оглушён и ничего не понимал. Дверь распахнулась ещё сильнее, выплеснув тусклый жёлтый свет на булыжники. Внутри, кажется, был только один человек — женщина. Одна рука слепо шарила по лобовому стеклу машины. Босая нога выскользнула и встала на мостовую. Она вытолкнула себя наполовину из дверного проёма, и я смог разглядеть копну курчавых тёмных волос и лицо — белое и бесстрастное, как деревянная маска.

— Оставайся в машине, — сказала Лорен негромко, обращаясь к водителю. — Оставайся в машине.

Остальные подхватили её слова: «Оставайся в машине… оставайся в машине… оставайся в машине…»

Один из жуков отлепился от витринного стекла и зигзагом метнулся к открытой двери водителя.

— Нет, — почти прошептала Тори.

Жук влетел в машину. Примерно секунду, может две, ничего не происходило. Потом женщина начала отчаянно биться, руки рвали курчавую копну волос, единственная нога бесполезно колотила по булыжникам.

Ещё один жук оторвался от стекла и метнулся к машине; темнота поглотила его раньше, чем я успел разглядеть, куда он сел.

Женщина вырвалась из машины. Она держалась обеими руками за голову, одежда была в беспорядке. Она выбралась на середину Мейн-стрит, пока остальные жуки отрывались от стекла и неслись в её сторону. Я смотрел, как двое из них запутались в её густых волосах — и исчезли в этой курчавой копне. Видны были только крылья, яростно хлопавшие по щекам женщины с двух сторон.

Тори закричала и отвернулась от окна.

— Нет! — начала вскрикивать Кэти Боуман. — Нет! Нет! Не надо! Прекратите! Прекратите!

Женщина наконец рухнула посреди Мейн-стрит. Упала так, словно у неё мгновенно превратился в масло позвоночник. Голова отскочила от булыжников, одна нога выворотилась в каком-то неестественном, невозможном направлении. Пока она билась и металась на земле, из темноты налетело больше жуков и облепили её. В волосы, на спину, на ноги, на лицо. Через некоторое время женщина перестала двигаться.

Тори тихо плакала в глубине зала. Кэти и Лорен подошли её успокаивать. Деррик отошёл от окна, бормоча: «Кажется, меня сейчас вырвет», — и на следующие пять-десять минут я его не видел.

Я просто смотрел. Снаружи была чудовищная темнота, и этот единственный чёртов фонарь, бьющий в пространство, издевался надо мной. Я хотел, чтобы он погас и стёр всё произошедшее. Он не гас. Чёрт.

У камина жуки в чугунной печи ожили: они гудели и жужжали, как маленькие бензопилы, в железных недрах чугунного брюха.

— В этом месте я сойду с ума, — сказал Джейк, когда взгляд его случайно наткнулся на мой, пока он отворачивался от окна к стойке.

На этот раз я положил руку на плечо Виктора. Оно было хрупким и не заполняло рубашку. Казалось, вешалка была всё ещё внутри.

— Пойдёмте. Вернитесь к стойке.

— Прости, Томми. Не могу. Стою на страже теперь. Не двинусь. Не могу.

Я подумал было возразить, но в итоге решил не стать. — Ну и ладно, — сказал я в конце концов и вернулся к стойке. Ноги были ватными; я едва ими шевелил. Когда я сел, зрение начало подёргиваться рябью и грозило рассыпаться в воздухе. Я держался изо всех сил.

Это как музыка. Это как когда музыка затихает, исчезает, и на плёнке остаётся только шелест-шорох-шелест пустоты.

Кожа покрылась потом. Что-то внутри было не так. Меня снова мутило, но я был намерен не делать этого здесь, за стойкой. Я сполз с табурета и побрёл в глубину зала в сторону туалета. Дверь туалета была закрыта, снизу пробивалась полоска золотистого света. Я прислонился к двери и постучал.

— Занято, — донёсся женский голос. Лорен, Тори или Кэти — кто разберёт.

— Прошу прощения.

Я пробирался сквозь тёмное нутро бара, задевая бёдрами столы и стулья. Здесь был аварийный выход — я обошёл его стороной. Продолжал двигаться вдоль стены, пока было куда идти. Опустился на колени и изверг в тёмный угол один воздух и слюну. Была часть меня, которая думала: встань, твою мать, и шагай прямо в ту дверь — смотри судьбе в лицо. Более того, я знал с уверенностью, что ещё один стакан — и я именно так и сделаю.

Когда рвота прекратилась, я поднялся на нетвёрдых ногах и вернулся к стойке. За стойкой лежали мокрые посудные тряпки. Я схватил несколько и понёс туда, где блевал. Лорен, Тори и Кэти уже сидели здесь — тихо переговаривались за одним из столиков. Они зажгли свечу в маленьком стеклянном подсвечнике в центре стола, и свет от неё делал их лица призрачными.

— Что случилось? — спросила Лорен, пока я проходил мимо с тряпкой, пропитанной рвотой. — Ты в порядке?

— Прекрасно, — сказал я и прямиком отправился в туалет, где сполоснул тряпку в раковине.

Из пятнистого зеркала на меня смотрело собственное отражение. Скалилось трупной усмешкой.

Знаете что — утром я проснусь в собственной кровати. Всё это окажется сном, кошмаром. Ничего этого нет на самом деле. Ничего этого не может происходить. Билли Бинс будет там в своих нелепых светящихся трусах, провонявший травкой, а я сварю свежий кофе. Мы сядем на балконе, попьём кофе и выкурим на двоих один косяк, глядя, как лодки покачиваются на швартовах, а потом, может, Бинс позовёт каких-нибудь девчонок. У Бинса всегда есть девчонки. Иногда я слышу, как они занимаются сексом у него в комнате — его методичные стоны и их девичьи вздохи и всхлипы, кровать визжит под ними, как большое морское животное, которое заставляют выполнять трюки, а потом — тишина. Послесловие. А потом немного погодя слышу, как одна из них встаёт и идёт в туалет. Слышу, как струя бьёт в воду, как открывается кран, может, кто-то ещё чистит зубы. Неважно. Главное, чтобы вот это было настоящим, а то — то, что здесь происходит — было сном, кошмаром.

Я вернулся к стойке и сел. Чей-то стакан воды выглядел достаточно соблазнительно, чтобы его стянуть. Я выпил половину и поставил обратно на стойку.

Джейк оказался рядом.

— Ты зеленоватый.

— Правда? Чувствую себя на миллион долларов.

— Ради протокола — я никогда ничего против тебя не имел, Холланд. В те разы, когда мы мутузили друг друга, я просто был пьян и случайно увидел твою рожу. Больше ничего.

Я вскинул бровь.

— Больше одного раза?

Он засмеялся.

— Ну, я просто говорю. Ты хороший парень. Слышал, у твоей группы дела идут в гору. Желаю тебе удачи.

Мысль показалась мне совершенно нелепой — и я едва сдержал истерический хохот.

Наверное, выражение лица меня выдало, потому что он сказал:

— Ты думаешь, будущего нет, да? Что после сегодняшней ночи ничего уже не будет.

— Можно и так сказать.

— Может, это и правда. Всё равно — я говорю, что ничего против тебя не имею, Холланд. Для того, чего это стоит.

Я повернулся к нему.

— Ценю, Джейк. А теперь садись, блядь, и выпей со мной.

— Ты уверен, что тебе надо ещё?

— Я делаю сегодня всё как надо, приятель.

— Эй, Скотт, — позвал Джейк. — Наливаешь?

Скотт лежал на старой эстраде, свернув полотенце под голову.

— Руки у тебя не отвалились, а где бутылки — знаешь, — донёсся его голос, и он даже не взглянул на нас.

— Меня устраивает, — сказал Джейк. Он перегнулся через стойку, взял два стакана и бутылку Jim Beam. Посмотрел на Jim Beam, поставил обратно и выбрал Macallan. — Раз уж идти — так по-крупному.

— Давай.

Он разлил напитки и поставил бутылку.

Поднимая свой, он сказал:

— За твою группу.

Я поднял свой.

— За твою незлобливость, Джейк.

Он засмеялся снова. Я видел серебряные пломбы у него в коренных зубах.

— Что это значит?

— Понятия не имею. Давай выпьем.

Мы выпили.

Было полночь, судя по дисплею телефона, когда мы с Джейком прикончили бутылку Macallan. Хихикая, как школьники, мы сидели, навалившись на стойку, пока Скотт храпел на эстраде, девушки тихо болтали в глубине, Деррик лежал на спине и смотрел в акустические плиты, подложив под голову куртку, Чарльз сидел один в нише, уставившись на закопчённый камин, а старый Виктор Пиблз нёс вахту на табурете перед витриной, облепленной гигантскими кровососущими жуками.

— Мне надо кое-что сделать, — сказал я Джейку, когда мы допили последнюю каплю скотча.

— В туалет?

— Нет, — сказал я. — Кое-что другое.

Я встал и прошёл неровным полукругом через зал. Тёмный коридор, ведущий к вестибюлю, манил меня. Я думал о том, чтобы пойти туда… о том, чтобы вытолкнуть входную дверь и вывалиться пьяным на улицу. Я был убеждён, что жуки не будут реальными, если я окажусь снаружи вместе с ними: они реальны лишь отсюда, изнутри, где мы сидели, как мыши-кормушки в террариуме в ожидании, когда змею придёт время кормить. Ха! Я ждать не стану.

Я покачиваясь двинулся по тёмному коридору к входной двери. Гардеробная и дверь, запертая против ночи. Верхняя половина двери была стеклянной, и двое крупных жуков цеплялись за неё, как ракушки-балянусы. Я стоял и смотрел на них, казалось, целую вечность. Даже поднял руку и побарабанил пальцами по стеклу. По ту сторону жуки поднимали и опускали гидравлические ноги. Те пушистые усики, так напоминавшие мне перья павлина, подрагивали на ветру. Одно из существ опустило жало к стеклу. Оно было с акулий зуб — такое же острое. С его кончика блеснула, как бриллиант, капля яда.

На другой стороне улицы в окне второго этажа по-прежнему горел свет. Только теперь стекло было разбито, и полупрозрачная занавеска раздувалась в ветре наружу. Жуки карабкались по зданию, и одного из них было видно уже наполовину влезшим в окно. Движения за занавеской я больше не видел. Что там раньше сказал Джейк, когда мы впервые заметили свет в окне на втором этаже? Будем надеяться, что живых много повсюду.

Я отвернулся и пошёл обратно в зал. Но не на свой табурет — я прошёл за стойку и принялся расставлять бокалы для вина вдоль одной её стороны — один за другим. Когда их набралось около дюжины, я взял шланг и брызнул воду в каждый — разные количества, всё больше по мере продвижения вдоль стойки.

Джейк наблюдал и хихикал.

— Вот это да, — сказал он. — Ты пьян. Что это ты такое делаешь?

— Единственное, что умею, — ответил я.

Я закончил наполнять бокалы и убрал шланг под стойку. Там лежал поднос с приборами; я выбрал две столовые ложки и взял по одной в каждую руку, как барабанные палочки. Я видел, как свет стойки отражается в воде и искрится на краях бокалов.

Я начал играть.