— Из дробовика, — произнёс я нараспев.

Именно на этом пианино я потерял девственность публичного выступления. На потемневшей маленькой эстраде в углу бара я вдруг отчётливо увидел призрак того старого пианино — поцарапанный и порубленный корпус, похожий на что-то спасённое со старого пиратского корабля. Клавиши были отделаны перламутром, а не дешёвым пластиковым покрытием, как на…

— Ладно, — вздохнула Тори, — один «Дюар» со льдом, сейчас будет. — Она крутанулась к другому концу стойки.

Рядом старый Виктор кашлянул в ладонь. На таком близком расстоянии я чуял его запах: смесь немытой плоти, залежалого табачного дыма и солоноватого аромата Чесапикского залива.

— Вы в порядке? — спросил я.

— Похоже, что-то цепляется, — прохрипел он. — Всю неделю дерёт глубоко в горле. — Голос у него звучал, как у старой газонокосилки. — Погода стоит не по сезону холодная. На «Старой Бекки» прямо как в холодильнике. — «Старая Бекки» — так называлась его шхуна, пришвартованная в одной из марин Истпорта, где он жил круглый год. Старый Виктор был завсегдатаем многих баров вдоль Мейн-стрит — все они находились в пешей доступности от доков. Он хорошо сдружился с хозяевами, как со Скоттом здесь, в «Фулкруме», которые, по удобному совпадению, напрочь забывали, сколько старик задолжал по барному счёту. — Переносной обогреватель тоже начудил, — продолжал Виктор, и голос его стал теперь мрачным. Когда он оторвал взгляд от пива и посмотрел на меня, лицо его было — что лицо пугала, потрёпанного бурями. Глаза — сырые маленькие камушки, похожие на серые безликие тела устриц. — Говорят, шторм идёт с побережья.

Тори появилась с моим напитком. Поставила его на бумажную подставку передо мной и не потрудилась попросить кредитную карту, прежде чем пройти к Джейку Проби и Деррику Улмстеду на другом конце стойки.

— За здоровье, — сказал я, поднимая бокал и чокаясь с пинтой Виктора. Выпил — нервно, тревожно, взвинченно — и поставил бокал обратно на стойку.

— Сегодня утром в Северной Каролине снег, — сказал Виктор, по-прежнему глядя на меня. — Слышал?

— Слышал.

— В октябре, не меньше. Люди болтают всякую чепуху про глобальное потепление, а тепла что-то не видно, когда в Каролинах в октябре снег. И у нас тоже. — Он сделал большой глоток пива и поставил его обратно на стойку. Нижняя губа поднялась, смахивая пену с верхней. Я подумал о хамелеонах и об их способности облизывать собственные глаза. — Я сижу ночью на лодке и, кажется, слышу, как шторма приходят с Атлантики. Каждую ночь они всё ближе и ближе… и скоро перейдут через Чесапик.

— Да что вы говорите? — Я слушал вполуха, больше занятый нараставшим напряжением за столиком между мужчиной и женщиной, которых не знал. Мужчина был в кремовом вязаном свитере, в брюках со стрелками и в топсайдерах без носков, а женщина — в цветастом платье с бахромчатой шалью на плечах. Похоже на туристов. Они о чём-то спорили вполголоса.

— Конечно, — продолжал Виктор. — Понимаете, я уже начинаю различать в шторме отдельные звуки — вот откуда я знаю, что они приближаются. — Он протянул руку и мозолистым большим пальцем принялся листать стопку бумажных подставок на краю стойки. — Прямо вот так. Далёкое трепетание.

За столиком мужчина в вязаном свитере отчётливо рявкнул «Нет!» своей спутнице, тут же поняв, что говорит слишком громко. Он виновато огляделся и на мгновение поймал мой взгляд. Жёсткое лицо под пятьдесят, короткие седеющие волосы и орлиные черты греческой статуи. Лет десять назад он, наверное, был красив, но сейчас просто выглядел усталым от борьбы с собственной молодостью. Я выдержал его взгляд и отказался отвести глаза, внезапно заведённый этой анонимной игрой в гляделки. Через мгновение он отвёл взгляд первым.

— Сам Том Холланд, — раздался мужской голос за спиной. Секунду спустя тяжёлая рука опустилась мне на плечо. Я обернулся и увидел Скотта Смита, хозяина «Фулкрума»: он стоял позади меня с широченной ухмылкой до ушей. Невысокий, коренастый, лысеющий, с круглощёким детским личиком карлика.

— Эй, Скотт. Как дела? — Я пожал ему руку.

— Как обычно. Ты как? Слышал, группа жгёт и рвёт, это правда?

— Наверное. Были неплохие концерты.

— Мои друзья видели вас в Филли в «Роудраннере» в прошлом месяце. Я говорил им, что ты раньше играл на пианино прямо здесь. — Он мотнул головой в сторону тёмного угла бара, где когда-то стояло пианино, совсем как Тори. — Сказал им, что знал тебя в те времена.

— Не напоминай ему об этом, Скотт, — сказала Тори, снова наклоняясь к нам через стойку. — Он теперь большая звезда.

— Да ладно тебе, — сказал я. — Хватит уже.

— Тебе нравится, Том Холланд. — В её голосе звучало что-то игриво-укоряющее, что, несмотря на возраст — Тори Луббок уже шло к сорока, — ей очень шло. — Тебе это очень нравится.

Я улыбнулся… но улыбка погасла, когда я увидел, как снаружи у бордюра остановились фары. Лорен. Я почувствовал, как сфинктер сжался, а следом — как мысленно дал себе пинка за такое трусливое малодушие. Так лучше для всех , — сказал я себе. Ни один из нас не хочет продолжать это. Всё затянулось куда дольше, чем было нужно.

Это было неправильно. Не стоило говорить ей прийти сюда. Это место было моим — я ещё до совершеннолетия ходил сюда пить, — и устраивать подставу этой девушке, которую я по-своему любил, пользуясь преимуществом родного поля, казалось трусостью.

— Надолго в город? — спросил Скотт.

— На пару дней. На следующей неделе у нас даты в Мэне. Будем работать оттуда вдоль побережья вниз. К концу года должны добраться до музыкального фестиваля в Луизиане.

Лорен вошла через дверь, задержавшись в полумраке прохода — осматривала бар. На ней была розовая вязаная шапка и красное полупальто, джинсы и чёрные кожаные сапоги до колена на высоком каблуке. Я не видел её примерно месяц, но сразу заметил, что она поправилась: лицо полное и румяное, губы покраснели от холода.

Я поднял руку, и её лицо расцвело в улыбке.

— Извините на минуту, — сказал я и Скотту, и Виктору, схватил напиток и телефон и соскользнул с табурета. — Пойду займу столик в глубине.

— Конечно, — сказал Скотт.

— Как скажешь, — пробурчал Виктор, уже поднося пиво к дрожащим губам.

Лорен встретила меня посредине бара, крепко поцеловав в губы, а одна её рука плотно прижалась к моей пояснице.

— Ты побрился, — сказала она. — Мне нравится, когда ты такой гладкий.

— Пойдём сядем. Тебе налить?

Лорен помахала Тори и заказала ром с колой. Мы прошли к свободному столику рядом со старой заброшенной эстрадой, и я сел. Лорен сняла пальто. Я почувствовал, как запах её духов с ароматом полевых цветов коснулся меня в хлопке холодного воздуха. Мы встречались чуть меньше года, но этот запах стал таким же привычным, как всё остальное в моей жизни.

— Ну как всё прошло? — спросила она, садясь рядом. — Было здорово?

— Всё прошло отлично, — сказал я.

— С одного из концертов шла прямая трансляция в интернете — не помню, с какого, — я поймала вторую половину вашего сета. Вы были великолепны.

— Спасибо. Рад, что ты посмотрела.

Тори подошла с напитком Лорен. Улыбнулась ей, потом посмотрела на меня с чем-то похожим на осуждение и ушла. Неужели она догадывалась, что я собираюсь сделать? Неужели это её почему-то не устраивало?

— За здоровье, — сказал я, чокаясь с ней, как чуть раньше с Виктором.

Лорен отпила ром с колой. Я смотрел на неё поверх края своего бокала, и меня настигла отвратительная мысль — а именно: ничто не мешает мне забрать эту девушку к себе домой и провести с ней последнюю ночь, прежде чем бросить её. Но я не успел додумать эту мысль до конца, как уже ненавидел себя за неё. В животе вспыхнул горящий уголёк, и я выпил остаток скотча одним духом.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал я, ставя пустой стакан на стол.

— Ты тоже.

— На работе всё нормально?

Вот тут она поняла, что что-то не так: глаза чуть сузились, а губы сжались с решительной твёрдостью.

— Да, — сказала она. — Нормально. Но… Том… что? Что случилось?

Я поморщился, вертя в пальцах край пустого стакана.

— Что-то не так, — сказала она. — Что это?

Через плечо Лорен я увидел, как в бар вошла молодая женщина. Она остановилась в тени неосвещённого перехода, соединявшего вестибюль с барным залом, и её белёсая фигура колебалась в полутьме, как призрак.

Лорен накрыла ладонью мою руку.

— Том,        аседьм что это? Скажи мне.

— Я думаю… — начал я, вдруг почувствовав, что во рту пересохло.

Громко и отчётливо из-за стойки Тори Луббок произнесла:

— Боже мой.

Я дёрнул взгляд к передней части бара как раз в тот момент, когда Лорен резко обернулась на своём стуле. Молодая женщина сделала ещё несколько шагов вглубь зала, резкий верхний свет потолочных ламп обесцвечивал её лицо до трупной белизны, словно из тела выкачали всю кровь. На ней был тёмно-синий свитшот Военно-морской академии с рукавами, свисавшими ниже кончиков пальцев, и чёрные леггинсы с лёгким отливом. С лицом у неё было что-то не так…

Тори перегнулась через стойку и заговорила с женщиной, чьи глаза были раскрыты широко и так же невидяще, как пара прожекторов с перегоревшими лампочками.

— Милая, вы в порядке?

— Это кровь, — тихо сказала мне Лорен.

Действительно: тонкая струйка тёмной крови бежала из правой ноздри вниз, через бледные губы. Пока я смотрел на неё — пока весь бар смотрел на неё, — она медленно повернула голову и уставилась прямо на Тори, которая всё ещё пыталась с ней говорить.

— Милая, у вас кровь. Вы в порядке? — Тори схватила горсть бумажных подставок и поспешила вдоль стойки. Она прошла через открытый лаз в барной столешнице и направилась к молодой женщине… но вдруг резко остановилась. Я не мог понять почему.

Женщина шаркающей походкой сделала ещё два шага к стойке — так ходят жертвы автокатастроф. Выражение потрясённого ужаса на её лице вызвало у меня тошноту. Я встал из-за стола, ощущая, как кожу вдруг покрывает холодный липкий пот.

Тори уронила подставки на пол — они посыпались веером. Потом сделала один машинальный шаг назад. Цвет мгновенно стёк с её лица. Виктор Пиблз тихонько сполз с табурета и, словно тень, прокрался вдоль стойки, пока не втиснулся в самый тёмный угол зала.

— Это Венди Прэтчетт, — сказал я, внезапно узнав женщину. Мы учились вместе в школе Аннаполиса, хотя она была несколькими классами старше. Я не видел её годами, и в теперешнем состоянии она была совсем не похожа на ту, которую я помнил… но, раз узнав, я уже не мог отрицать очевидного: стройная привлекательная чирлидерша с золотистыми волосами и безупречно загорелыми ногами.

Я выскользнул из-за столика и двинулся через зал. Пара за столиком у окна на секунду оторвала взгляд от Венди Прэтчетт, одарила меня любопытным взглядом и снова уставилась на неё.

— Эй, — сказал я, медленно приближаясь к ней с вытянутыми руками — как когда успокаивают дикую собаку или человека с оружием. — Эй, Венди. Это Том Холланд. Ты…

— Том! — рявкнула Тори Луббок, очнувшись от ступора. Она резко повернула голову в мою сторону. — Не подходи к ней!

— Я просто хочу…

Бесцветные щёки Венди Прэтчетт начали дрожать. Зрачки, казалось, сжались до точек… а потом глаза закатились. Где-то в пространстве за моей спиной Деррик Улмстед крикнул, что у неё эпилептический припадок, и я был почти готов с ним согласиться — пока из левой ноздри Венди тоже не пошла кровь. Да не просто пошла: сочилась, как из решета.

Как Тори и Виктор до меня, я инстинктивно сделал шаг назад, пока поясница не упёрлась в угол стойки.

— Помогите ей! — сказала женщина в цветастом платье и шали. Голос — пронзительный и натянутый, как туго закрученная гитарная струна. — Что с ней такое?

— Венди, — выдохнул я, пока сердце стучало всё быстрее за стенкой грудной клетки.

Венди Прэтчетт качалась на ногах, как пьяница, готовый вырубиться, и мне казалось, я слышу, как сухожилия в её лодыжках поскрипывают, точно старое кресло-качалка. Или, может, это стонали древние половицы под её ногами. Мне казалось, я предчувствовал падение — что я видел его мысленным взором за долю секунды до того, как оно произошло, — и уже сжимался в ожидании, прежде чем колени Венди подогнулись. Ноги сложились под ней, она полетела вперёд на полпути вниз и рухнула лицом прямо на затёртые деревянные половицы. Я услышал, как затряслись кости и завибрировали зубы в черепе — жуткий, переворачивающий желудок итоговый звук.

Ножки стульев заскрежетали по полу, и я почувствовал, вернее услышал краем уха, как за спиной поднимаются люди. Но мне было не до них; мой взгляд был прикован к телу Венди Прэтчетт, сотрясавшемуся на полу бара, словно через её мышцы пускали разряды тока. Точнее говоря, мои глаза были прикованы к затылку Венди Прэтчетт. Теперь я понял, что именно увидела Тори — то, что заставило её предупредить меня не подходить к Венди…

Рядом со мной появился кто-то. Каким-то чудом у меня хватило присутствия духа схватить этого человека за предплечье и не дать ему подойти к Венди слишком близко. Я поднял глаза. Это был мужчина в кремовом вязаном свитере — лицо жёсткое, насуплённое. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я заткнул его быстро.

— Смотрите, — сказал я и указал на то, что сидело на затылке у Венди.

Трубчатое тело существа было длиной, пожалуй, сантиметров двадцать, хитиновое, металлически-зелёное, диаметром примерно со стандартный садовый шланг. Оно изгибалось, как изящная суживающаяся дверная ручка, по затылку Венди, а тело его сужалось к заострённому жалу, из которого торчал крючкообразный стрекательный орган, напомнивший мне медвежий коготь. Даже с того расстояния, на котором я стоял — в нескольких хороших шагах, — я мог разглядеть торчащие из сегментированного панциря чёрные щетинистые волоски. Два комплекта полупрозрачных крыльев, как у стрекозы, лежали горизонтально по бокам тела — каждое с банановую кожуру. Голова существа, наполовину погружённая в светлые спутанные волосы Венди, выглядела как из фильма ужасов: мясистый овальный узел чуть меньше сливы, увенчанный двумя фасеточными глазами, напоминавшими мерцающие капли жидкой ртути. Перистые усики завивались над глазами, как кавычки, и в них — возможно, из-за их яркого аквамаринового отлива — мне почудилось что-то, похожее на перья павлина.