Морена — темное время. Идеальное для зачатия и вынашивания — в прямом и переносном смысле. То есть это не только о ребенке, но о любых замыслах и планах.
Морена — время, когда заканчивался сезон свадеб, девушки обретали новый статус и уходили в новый род. В народном сознании такой переход почти приравнивался к смерти: для своих умерли, для других родились и сами теперь могут стать проводниками (даже порталами) для тех, кто придет с того света на этот — для младенцев.
С одной стороны, Морена — самый ритуализированный срок года: минимум внешних контактов и бытовых хлопот, максимум сосредоточенности на себе и своем внутреннем мире.
С другой стороны, срок Морены — это медовый месяц. В самом буквальном смысле — не только потому, что наступает за свадебным сроком и весь еще наполнен любовью, но и потому, что в первые две седмицы срока активно допивались меды и доедались пряники, оставшиеся от свадебных пиров. Сейчас бы мы, наверное, сказали, что это эндорфиново-серотониновая подпитка на фоне коротких световых дней и фотозависимой депрессии. Сладости и секс — мощнейшие натуральные антидепрессанты, как ни крути.
Если вы на сроке Морены чувствуете себя плохо: слишком устали, слишком тоскливо, слишком страшно, то сбавляйте обороты. Основная причина чрезмерной усталости в темное время — чрезмерная же работа. Сейчас время спячки. Оно подходит только для монотонных рутинных занятий (прясть, вязать, шить, рубить капусту, в крайнем случае — разбирать почту и заполнять эксель-таблички). Больше спите. Ну и вообще больше времени проводите в постели.
Ешьте вкусное. Не в смысле «заедайте стресс», а в смысле не ешьте что попало. Проявляйте заботу. Кофе в постель принести или постиранные мужнины носки попарно разобрать — что-нибудь необязательное, неважное… Забота всегда возвращается. Морена — время семьи, парности, взаимоподдержки.
Маренины плоды — те, что растут и вызревают под землей. То есть корнеплоды: лук, чеснок, морковь, свекла, редька, репка… Словом «репа» в старославянском языке обозначался вообще любой круглый корнеплод: репка, брюква, редька, свекла. Это мощнейшие фитонциды, природные противомикробные средства. Сок этих растений используется в траволечении (для борьбы с респираторными инфекциями). Регулярное (ежедневное) употребление корнеплодов в пищу обеспечивает надежную профилактику простудных заболеваний. Вопрос: следует ли относить к корнеплодам картофель? Ведь во времена языческой Руси о нем ничего не было известно и рекомендоваться волхвами он не мог… Я бы относила: растет под землей — значит, сроку соответствует.
Мореные овощи. То есть моченые, квашенные. Речь, прежде всего, идет о капусте и огурцах, а также о моченых яблоках и ягодах. Приветствуется и квашенный чеснок, но он все-таки не столь активен, как свежий. Образующиеся при квашении молочная кислота и молочнокислые бактерии усиливают иммунную активность организма, те же функции выполняет и витамин С, в изобилии присутствующий в солениях. Более того, двойное слепое, рандомизированное, плацебо-контролируемое исследование показало[78], что у людей на грани депрессии настроение значительно улучшалось при употреблении лактобактерий без лактозы! Поэтому квашения и соления на Морену — это еще и профилактика фотозависимой депрессии в самое темное время года.
Морсы и квасы — моренины соки. Витаминные и бактерицидные напитки невысокой кислотной концентрации, получаемые при заливании мороженных ягод (в основном — клюквы, рябины и брусники) крутым кипятком. Ягоды лопались от перепада температур и выделяли сок, считавшийся (не без веских на то оснований) целебным напитком, защищавшим от всех зимних лихоманок.
Репа — она у славян использовалась так же и тогда же, как и когда у европейцев тыква. Напомним, что репой мог называться любой круглый корнеплод. Однако именно желтая, сладкая, круглая репка была и символом Луны, и символом женских прелестей — то есть вписывалась и в колдовские обряды «тьмы» (закрытия Ирея), и в брачную символику: ведь на Морену завершался сезон свадеб и новые семьи начинали новую жизнь.
Если из тыквы в Европе вырезали «мертвые головы», то из репы на Руси — детали для ряжения. Чаще всего — большие страшные зубы.
Известная детская сказка про репку в древности, скорее всего, тоже была ритуальной сказкой или даже обрядовым действом. Слово «дед» в общеславянском языке обозначало чура — умершего предка. Так что сказка о репке — это сказка о связи рода.
Умерший родоначальник помогает появиться Луне (Моренин срок и дни мертвых начинались в полнолуние), но самостоятельно не справляется. Поскольку луна — женский символ, он ритуально призывает к совершению обряда всех живых женщин рода: сначала бабу (баб, замужних женщин), потом внучку (девиц), потом даже сучку и кошку — важно, что животные, добавленные в ритуал, тоже обязательно женского пола. Но задача выполняется лишь тогда, когда прибегает мышка — символ связи миров, зверек, постоянно шастающий между этим и тем светом, проводник-посредник. После всех этих призываний восходит полная Луна, наступают праздники мертвых, и репу уже едят (и угощают чуров) в качестве ритуального блюда.
Запрещены все Ладины продукты: яйца, зелень, молоко. Свежая зелень исключается, вероятно, поскольку ее объективно уже не может быть в этом сезоне. Та же, что есть, выращена не на земле (не грунтовая), то есть не содержит необходимого количества витаминов и микроэлементов, хотя, обладая пряным запахом и вкусом, может создавать обманчивое ощущение удовлетворенности, дезориентируя организм. Дело в том, что, придерживаясь установлений Кола на каждом сроке, вы начинаете понимать потребности собственного тела и «хотеть» именно тех продуктов, которые ему действительно необходимы для поддержания собственной целостности (для исцеления). Зелень с выраженным запахом может создать ощущение, что вы получили нужную дозу фитонцидов… Но это не будет соответствовать действительности.
Яйца и молоко, вероятно, запрещены как концентрированные легкоусвояемые белки. Можно предположить, что славянские боги зачем-то хотели, чтобы белковая пища на этом сроке была «долгой» (медленно усваиваемой) и, возможно, насыщенной гормонами. Во всяком случае, запрета на мясо нет. Зато есть несколько ритуально-праздничных «мясных» дней. Самое очевидное предположение: в холодное время года требуется высококалорийная пища; а при равном количестве белка мясо обеспечивает организму больший обогрев, чем яйцо или молоко.
Ведущее чувство на сроке Морены — вкус. Это не значит, что надо много есть. Это значит, что нельзя есть что попало. Еда на этом сроке, даже в крестьянских домах, — искусство. Сочетание соленого и сладкого, горького и кислого, мясисто-сытного и пряного — и развлечение, и обязанность. Еда должна не просто насыщать, но и ублажать.
Морена — тот самый срок, когда духовные упражнения важнее физических, очень важно сосредоточиться на своем внутреннем мире, прислушаться к себе. Молитвы и медитация (или медитация и йога) — основная активность срока.
Цвета Морены — синий и фиолетовый — последние цвета спектра, самые коротковолновые цвета. Издревле они считались символами мудрости. И современные эксперименты подтвердили[79], что это не простое суеверие: если присутствие красного цвета в одежде и интерьерах стимулирует людей к решению простых и линейных задач, то синий лучше работает при решении сложных и творческих заданий.
Ученые считают, что чем короче световые волны, тем более успокаивающее действие оказывает цвет. В рамках этой логики красный, как мы уже многократно отметили, — самый возбуждающий, фиолетовый — самый успокаивающий.
А главное, фиолетовый цвет во все времена и почти у всех народов — символ женственности. Не случайно, наверное, всемирная организация «Международный женский день»[80] выбрала именно этот цвет для своего логотипа.
Смерть рядом с нашими предками присутствовала перманентно, буквально в фоновом режиме. Поэтому, думаю, к ней относились гораздо спокойнее, чем теперь… Да что уж, за последние три года — на фоне пандемий, политических кризисов и стихийных бедствий — даже наши современники стали воспринимать смерть как нечто обязательное. Человечество вновь примирилось со своей смертностью — это один из основных итогов великого кризиса, который мы все сейчас переживаем.
Так вот, по поводу смертности как основной характеристики человека… В представлении древних (по крайней мере, древних русов и славян), есть три формы бытия, которые определяются именно их отношениями со смертью.
Смертные. То есть люди. Те, кому доступны и этот, и тот свет, но только через переход — через смерть.
Бессмертные. То есть боги. Те, кому доступны оба света одновременно. Они запросто перемещаются в пространстве и, возможно, во времени. Нам с нашего «смертного» уровня механику этого процесса не понять.
Нежить. Те, кто застрял на границе миров — покинул этот свет, но не смог завершить переход. О них мы с вами уже немного говорили на сроке Живы и Купалы.
Погребальный обряд у язычников (русских) — это, в первую очередь, трупосожжение. То есть, если верить, например, Любору Нидерле и его «Славянским древностям» (а у меня вроде нет оснований не верить) — это всегда оно, без исключений, вплоть до конца X — начала XI веков, то есть до Крещения Руси. Потом появляются смешанные варианты захоронений. И только лет через триста от начала массовой христианизации закапывание (заложение) целых тел в землю становится основным способом захоронений. Причем народом оно воспринималось так же, как исчезновение в воде или в лесу, — то есть как застревание между мирами. Сначала наши запуганные предки старались рыть могилы как можно глубже — видимо, надеясь прокопать земную твердь насквозь и докопаться до «того света»… Потом смирились, но в дни поминовений совершали странные обряды типа «прогрева покойников» — жгли костры прямо на могилах в надежде, что прогорит. А списки «нежити» пополнялись нечистыми (и, в отличие от русалок и леших, безусловно, злобными) покойниками: упырями, навками, игошами и прочими ходячими мертвецами.
Мертвецы и сама смерть становятся пугающими и опасными персонажами уже в эпоху христианства. Но методы самообороны от них, пожалуй, можно считать языческими. По сути, «поминальные обряды» христиан — это обращение к древним богам с просьбой о помощи, но настолько глубоко закамуфлированное, что и сами просители не вполне понимают, чего хотят.
В язычестве дни мертвых (а это действительно длинная вереница дней — почти на весь срок) — это, если перевести на современный язык, тренинг сепарации. «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым», — кто сказал? Маркс сказал. Но все древние народы, особенно исповедовавшие культ предков, это и до него знали.
Вся идеология и весь быт древних славян были построены на соблюдении традиций, исполнении заветов, почитании старших. Предки всегда были рядом и диктовали правила — даже после смерти. С одной стороны, это обеспечивало стабильность и понятность бытия. С другой — тормозило прогресс. Ведь любое новшество — это нарушение традиций.
Поэтому боги позаботились о том, чтобы время от времени живые оставались без присмотра и покровительства чуров. Чисто экзистенциальная философия: можете называть это «заброшенностью», а можете — «свободой», но осенью души предков (чуры) покидают этот свет. Совсем, без права переписки или какой-то иной сигнализации. И до весны все зависит только от вас.
Полгода (светлую его половину) чуры с нами и следят, чтоб правила не нарушались. А темную половину года они вместе с перелетными птицами, насекомыми и гадами проводят в Ирее. И им тепло, и мы можем делать, что хотим. По сути, закрытие Ирея (славянские Чурич и Родич, американский Хеллоуин, кельтский Самайн) — это вселенский праздник непослушания.
Ноябрьские обряды прощания позволяют «поговорить» с родителями (для по-настоящему религиозных людей — можно и без кавычек), попытаться понять смысл их запретов и наказов. Проводить их. И придумать себе новую жизнь без оглядки на «традиции» и «скрепы».
Весной — открытие Ирия. Чуры вернутся в этот мир, чтобы снова давать советы, делиться мудростью, ворчать и требовать соблюдения правил… Но мы к тому времени уже успеем проскочить на следующий уровень, ростки новой жизни пробьются к свету — и стариками придется их принять.
Бытовая сущность Морениного срока — переход в дом. Рукоделия вместо полевых работ, посиделки вместо гулянок, гнездование вместо социальности. Объективно, это лучшее время для отпуска: старые проекты завершены, новые не начаты.
Организм на генетическом уровне чувствует: «Урожай собран. Снег выпал. То, что мы до сих пор делали, больше делать не надо». В принципе, можно лечь поспать.
Но вздрюченный наш мегаполисный разум переводит это как: «То, что мы делали, больше делать не надо. Надо делать что-то другое». Отсюда так часто возникающая у городского человека ажитация, быстро переходящая в депрессию: хочется перемен прямо сейчас. А постепенности, выжидания и тайного вынашивания планов не хочется. В принципе, это нормальное состояние для трудоголика: смена занятий — лучший отдых. Но очередной резкий старт без передышки очень быстро приводит к выгоранию и апатии. Темное время в буквальном смысле дается нам для того, чтобы успокоиться и отоспаться.
Остановитесь. Подышите. Побудьте в темноте и пустоте, убедитесь, что прошлое ушло. Недаром народная традиция выделяет на это целых две недели «прощания с чурами». Нужно больше — берите больше. Суть морениного срока — завершение, а не начало.
Немедленно начав новое, не дав себе времени на тризну и траур, вы никогда не измените свою жизнь. Знаете, наверное, хрестоматийный психологический сюжет: женщины, которые выходят замуж сразу после развода, как правило, вляпываются в такие же отношения, из которых сбежали. Почему? А потому что не попрощались с отжившим, не убедились, что «мертвец» действительно ушел, не побыли в пустоте — и то, что казалось новым, обернулось не ушедшим старым. Со временем такие дамы начинают думать, что «все мужики сволочи». А на самом деле они просто не перестали смотреть на сволочей.
Если не хочешь жить так, как ты живешь, — просто перестань делать то, что ты делаешь. Не «начни делать что-то другое», а перестань.
На колесе года каждый срок связан с тем или иным образом действий. И только Морена — темное время — связана с бездельем.
Иногда достаточно остановиться — и все делается само. Так что, если вам «хочется перемен прямо сейчас», подумайте не о том, что надо сделать, а как раз наоборот — о том, от чего отказаться. Что вам нести тяжело, а бросить жалко? Не бросайте, ладно. Поставьте осторожненько. Отойдите и посмотрите, что получится.
Морена, Чурич
Второе полнолуние от осеннего равноденствия — начало срока Морены — славянский аналог кельтского Самайна, американского Хеллоуина или мексиканского Дня мертвых. Закрытие Ирея.
На самом деле, конечно, закрытие — это не одномоментный акт, это растянутое во времени прощание с родичами. Траур. Тризна. Для славян это были действительно праздники, а не скорбно-скучные поминки. На Чурич прощались с чурами — родоначальниками, дедами — теми предками, которых мы никогда живыми не видели, но которые всю светлую часть года незримо присутствуют рядом (например, как домовые).
Дошедшие до нас «родительские» обряды не языческие и не христианские. Это попытка защитить родовые связи при смене религий.
Абсолютно каждый умерший, не прошедший кремацию, похороненный в земле, с точки зрения язычника, становится нежитью, и задача обрядов — освободить его, помочь развоплотиться. По сути, это попытка сохранить доступ себе и предкам в языческий Ирей после христианской жизни и христианского захоронения. Поэтому такое большое значение имеет в этих обрядах огонь — костры, свечи, «прогревание покойников».
В психологическом смысле дни мертвых — это расставание с отжившим, они необходимы для избавления от семейных и родовых сценариев. А заодно — от вещей, доставшихся в наследство: пользоваться не пользуетесь, а выкинуть неловко (типа «память») — дом захламляется, жизненное пространство сужается… Вот Чурич — хороший легальный повод вынести отжившее из дома. Что-то раздать тем, кому нужнее, что-то сжечь.
Чурич, как и Ратнич (на сроке Макоши), маркируется Дмитровской родительской субботой. Первое упоминание о празднике относится к XV веку. «Азбука Православия» признает, что это «воцерковление языческого обычая осеннего поминовения умерших, совершавшегося в рамках культа предков»[81].
В то же время приход Морены — это завершающий аккорд сезона свадеб. Наложение свадебных пиров на поминальные вполне вписывалось в логику языческого миропонимания: для девушки замужество было переходом почти такого же уровня, как смерть: она умирала для своего рода, исчезала из дома и возрождалась в новом месте и в новом статусе.
В православии день прихода Морены замаскирован двумя Параскевами: Параскева Пятница Великомученица (28 октября/10 ноября) или Параскева Преподобная (14/27 октября). Какая ближе к полнолунию, ту и празднуем. У русских Параскеву называли «земляной и водяной матушкой» (чем не «мать сыра земля»?), и поклонение ей, так же как поклонение Макоши, было каким-то образом связано с колодцами. Возможно, имелась в виду первая молитва новобрачных о потомстве.
Родич
Следующая седмица за Чуричем. Продолжение праздника мертвых — прощание с родичами, то есть с теми мертвецами, с которыми вы успели пересечься в жизни. Ритуал примерно тот же, что и для чуров — избавление от отжившего. Но тут все яснее и конкретнее: и установки лично от бабушки/мамы/папы получили, и лишние вещи, скорее всего, дареные: хорошие, но вам не подходят. Вот от них избавляемся.
Огнебог
Завершающая неделя прощальных ритуалов. Чуров (дальних предков) проводили, родичей тоже. Новолуние — самая темная ночь — время выпроваживать ничейных, не сожженных по правилам, покойников, нежить. Для них и разжигаются большие костры (видимо, именно эта традиция перекочевала потом в народно-православный календарь). В этом обряде участвовали исключительно ряженые: чудики, пужала, страшки, халявы, лешаки, русалки, шишиморы, покойники, умруны, упыри, манило…
Можно догадаться, что нежить изображали и от ее имени пугали жрецы. Отсюда берет начало традиция ряжения в дни мертвых, постепенно ушедшая в «низы»: наряжались и претворялись мертвецами уже не только посвященные, но все участники обряда. В какой-то степени это была защитная маскировка — попытка запутать нежить, прикинувшись «своим». Ряженый прыгает через костер — по его примеру туда же прыгает нечистый покойник — и все, он свободен, может вместе с честными чурами уходить в Ирей.
С веками в тех странах, где традиция сохранялась, она плавно встраивалась в новое время: деревянные личины трансформировались в силиконовые маски и потешные костюмы. И в этом плане, конечно, Хеллоуин, проклинаемый некоторыми радетелями «традиций», гораздо ближе к истокам, чем скорбные «родительские субботы».
В православии, кстати, обряд ряжения сначала сохранился для мясопустной родительской субботы (конец февраля), а потом и вовсе был передвинут к масленичным обрядам и перестал восприниматься в связке с «днями мертвых».
Человеку современному и офисному в первое новолуние Морены можно устроить символический «большой костер» и сжечь в буквальном и переносном смысле вообще все, что бесит… Хотя бы в виде списка. Хотя бы в пепельнице.
Елович
Второе полнолуние Морениного срока. Строго говоря, если апеллировать к «дощечкам Изенбека» (в переложении Лесного), то последние имена в списке «божков» (но мы уже договорились, что седмиц) выглядят вот так: /СЕМАРЕГЕЛ/ОВЩIА/IАРО/БРЗ.
Но если допустить, что разделение слов было иным: /СЕМАРЕГ/ЕЛОВЩ/IАIАР/ОБРЗ, то календарь замечательно достраивается и замыкается.
Елович логично вписывается в ряд «деревянных» праздников: Березич, Липич, Кленич… Только «лиственные» посвящались светлым переходам и живым. А этот — темному переходу и мертвым.
Еще в ХХ веке сохранялся обычай после выноса покойника из дома застилать дорогу за ним еловыми ветками — чтобы укололся, если попытается вернуться. Совершенно логично устраивать тот же обряд, проводив в Ирей души предков, воинов и случайных незнакомцев. Таким образом, елка в доме относится не столько к встрече Нового года, сколько к проводам старого. Еловый лапник как полоса препятствий для теней прошлого, его вносили в дом по завершении всех прощальных недель.
Яр-образ
А вот это уже подготовка себя и жилища к рождению нового Солнца (Яра, Ярилы). Период украшательства и настройки на праздник. Растянется до самого Карачуна, а дальше все закрутится заново.