«Если банный березовый веник пересох за зиму и осыпается прямо в руках, не спешите его выбрасывать. Советские любители легкого пара знают секрет: опустите веник сначала на пару минут в таз с ледяной водой, а затем переложите в запарник с горячей (но не кипятком) и накройте крышкой. Через пятнадцать минут листья получаются максимально ароматными и прочными!»

Маленькие хитрости

Конец ноября в Москве выдался стылым и беспросветным. Ветер завывал в щелях старых деревянных окон нашей общаги. Витька Шуруп упорхнул на свидание со своей пышнотелой Люсей, оставив меня в комнате одного. Я сидел на скрипучей панцирной сетке, настраивал гитару и лениво перебирал струны. Настроение было философское. Светлана на работе, так что…

Дверь распахнулась от тяжелого удара ногой.

Я даже не вздрогнул. Привычка. И не такое видали. Пальцы машинально заглушили аккорд. В дверном проеме нарисовались трое. Классические представители столичного криминального полусвета. Потёртые куртки, кепки-восьмиклинки, надвинутые на самые глаза, тяжелые квадратные челюсти.

Они ввалились в комнату по-хозяйски. Старший, хмурый тип со шрамом через всю бровь, пнул ногой табуретку. Табуретка жалобно скрипнула и отлетела к стене.

О-о-о, на меня пытаются воздействовать? Забавно…

— Ты Мордов? — голос у хмурого был скрипучий, как немазаная телега.

Я неторопливо отложил гитару на кровать. Встал. Расправил плечи.

— Смотря кто спрашивает, — мой голос прозвучал ровно и сухо. — Вы, граждане, дверью не ошиблись? Или воспитание в детстве мимо прошло? Стучать не учили?

Второй, пониже ростом, но широкий в плечах, криво усмехнулся. Он шагнул вперед, поигрывая тяжелым амбарным замком, надетым на пальцы вместо кастета.

— Борзый, да? Слышь, студент. Мы тебя сейчас здесь, в этой конуре, на ремни порежем. Забыл, чей район топчешь? Думаешь, повязку красную нацепил и бессмертным стал?

Я обвел их взглядом. Внутри меня всё сжалось в привычную, тугую боевую пружину. Адреналин привычно впрыснулся в кровь. Три человека в тесном пространстве. Дистанция — два шага. Стол чуть мешает маневру. Значит, бить придется коротко и сразу наглухо.

— Пугать меня не надо, мужчины, — я чуть склонил голову набок. — Пуганый уже. Если пришли языками чесать, то чешите в коридоре, здесь сквозняк — ещё застудите. А если хотите драться или чего похуже… То я к вашим услугам.

Я сделал мягкий, пружинистый шаг вперед.

— Только давайте выйдем на улицу или хотя бы на лестничную клетку. У меня тут мебель казенная, тумбочка на инвентарном учете висит. Сломаем в драке — комендантша Тамара Георгиевна мне плешь проест. А на улице асфальт крепкий. Там ваши головы будут звучать звонче.

Старший со шрамом остановил своего быка коротким жестом. Он внимательно посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с профессиональным уважением. Он понял главное: я не блефую. Я реально готов их убивать прямо здесь и сейчас.

Вот только смогу ли? А вдруг смогу? Уверен, что они уже слышали про Баксана и его кодлу.

Урка хмыкнул. Убрал руки в карманы куртки.

— А ты и правда не робкого десятка, Мордов. Слухи не врут. Отмороженный на всю башку.

— Какой есть, — я не менял позы. — Так что решаем? Бьем посуду или расходимся?

— Расходиться рано, — старший пожевал губу. — Мы к тебе не кровь пускать пришли. Мы от одного очень важного человека. Он за тобой давно наблюдает. За твоей… дружиной. И он хотел бы сделать тебе предложение.

Я не сдержал искренней, широкой улыбки. Ситуация становилась до боли кинематографичной.

— Предложение, от которого я не смогу отказаться? — с легкой иронией спросил я.

Урки переглянулись. Отсылки к «Крестному отцу» Марио Пьюзо они явно не поняли. Книга еще не гуляла в широком самиздате, а фильм Копполы выйдет только через пару лет.

— Шутить потом будешь, — буркнул бык с кастетом. — Поехали с нами. Человек ждет.

Я пожал плечами. А почему бы и нет? Собственно, ради этого всё и затевалось. Майор Смирнов ждал от меня именно этого контакта. И я должен был войти в логово зверя.

— Поехали, — я снял с вешалки свою куртку. — Только гитару уберу, а то не дай Бог какие-нибудь разгильдяи струны свистнут.

Они вывели меня из общежития. На улице, у обочины, под тусклым светом фонаря урчала черная, блестящая «Волга». Мы сели внутрь. Я оказался на заднем сиденье, зажатый между двумя быками. Старший сел впереди. Машина плавно тронулась с места, разрезая шинами ночные лужи.

Ехали долго. Вырвались за черту города. За окном замелькали темные силуэты подмосковных сосен. Асфальт сменился плотной грунтовкой. Я молчал. Смотрел в окно. Запоминал повороты, ориентиры. Старая привычка разведчика.

Наконец «Волга» свернула к высоким, глухим воротам. Ворота бесшумно отворились, и мы въехали на территорию.

Это была не просто дача. Это был настоящий дворец, скрытый от завистливых глаз простых советских тружеников. Огромный кирпичный дом в три этажа. Кованые решетки. Дорожки выложены импортной плиткой. Во дворе стояли еще две машины. Вроде даже иномарки — невиданная роскошь для семидесятого года.

Меня провели внутрь. Прихожая встретила дубовыми панелями.

В просторной гостиной горел камин. У огня, в глубоких кожаных креслах, сидели пять человек. На вид люди серьезные. Никаких дешевых понтов и кепок. Костюмы, часы, спокойные, оценивающие взгляды. Хозяева теневой жизни.

И в центре этого великолепия находился он. Лев Борисович Штерн.

Я узнал его сразу по фотографии, которую показывал мне Смирнов. Ему было под пятьдесят. Ухоженная, седеющая бородка-эспаньолка. Дорогие золотые очки. На нем был надет мягкий кашемировый свитер и вельветовые брюки.

Штерн поднялся мне навстречу.

— Гена Мордов, если не ошибаюсь? — голос у него был мягкий, вкрадчивый, почти бархатный. Таким голосом гипнотизируют кроликов перед тем, как перерезать им горло. — Проходи. Рад знакомству. Лев Борисович.

Я пожал протянутую руку. Ладонь у него была ухоженная, но хват твёрдый.

— Взаимно, Лев Борисович. Места у вас тут глухие, тихие. Отдыхать хорошо.

— Отдыхать мы умеем, Гена, — Штерн усмехнулся. — Дорога была долгой. Ноябрь на дворе стылый. Предлагаю до начала разговора смыть городскую грязь и напряжение. Баня протоплена. Составишь нам компанию?

Я чуть прищурился. Приглашение в баню у таких людей — это не забота о гигиене. Это тест. В бане все равны. Без пиджаков и красных повязок. Там не спрячешь татуировки, шрамы. А также микрофон с диктофоном.

— Отличная идея, — я легко согласился. — Люблю хороший пар.

Мы прошли через стеклянные двери во внутренний двор. Банный комплекс стоял отдельно. Сруб из карельской сосны. Запах смолы и раскаленного дерева ударил в нос еще на пороге.

В предбаннике было тепло и уютно. Я скинул с себя одежду. Штерн и его люди тоже разделись. Я спиной чувствовал, как они сверлят взглядами мою фигуру. Тело у меня было молодое, рельефное, просушенное бесконечными тренировками в котельной. Ни грамма лишнего жира, но и никаких криминальных наколок. Для них я чистый лист.

Мы зашли в парную.

Ух, что за баня это была! Чудо, а не баня! Как же я любил париться в своей прошлой, сгоревшей в огне жизни! И как же мне повезло оказаться в настоящей, правильной парной сейчас.

На огромной кирпичной печи-каменке раскалились до малинового свечения чугунные болванки и речные валуны. Температура стояла под сто градусов, но воздух не обжигал легкие — он был сухим и легким.

На широких деревянных полках нас уже ждали.

Две девушки. Маша и Даша, как они щебеча представились. Возрастом чуть старше меня нынешнего. Фигуристые, румяные, с распущенными волосами. Из одежды на них были только короткие, невесомые льняные простынки, едва прикрывающие самые стратегические места. Они смотрели на нас томно, с абсолютно прозрачным профессиональным интересом.

— Девочки, поддайте парку, — небрежно бросил Штерн, усаживаясь на верхний полок.

Маша подхватила деревянный ковш. Она зачерпнула из дубовой кадушки холодный квас и плеснула на раскаленные камни.

Каменка утробно, яростно зашипела. Густое облако пара мгновенно ударило в потолок и горячей, ароматной волной опустилось на наши плечи. Запахло свежим хлебом, лесом и терпкими травами.

— Ложись, Гена, — Штерн кивнул на свободный полок. — Даша, обслужи гостя по высшему разряду.

Я лег на живот, положив голову на деревянный подголовник. Горячие, влажные девичьи руки мягко легли мне на спину. Даша взяла два пышных, предварительно замоченных в кипятке дубовых веника.

Она начала работать. Сначала легко, нагнетая раскаленный воздух. Листья едва касались кожи, пуская по телу сотни мурашек. Затем удары стали жестче, плотнее. Хлесь! Хлесь! Веники вбивали жар прямо в поры. Тело мгновенно покрылось крупными каплями соленого пота. Жар проникал глубоко, до самых костей, выгоняя из суставов осеннюю московскую сырость, усталость и накопившийся стресс.

Это было невероятное, первобытное наслаждение. Я закрыл глаза, позволяя теплу растворить напряжение.

Девушки порхали вокруг нас. Они терли спины грубыми лычаковыми мочалками с медом и крупной солью. Смеялись, кокетничали. Льняные простынки намокли и стали абсолютно прозрачными, прилипнув к их крутым бедрам и грудям.

Один из подручных Штерна, грузный мужик с волосатой грудью, не выдержал. Он сгреб смеющуюся Машу в охапку, что-то жарко зашептал ей на ухо. Девушка хихикнула, игриво шлепнула его веником. Они вдвоем поднялись и, покачиваясь, вышли через боковую дверь в соседнее помещение — специальную комнату отдыха.

Буквально через минуту оттуда сквозь деревянную перегородку донеслись отчетливые, ритмичные скрипы топчана и громкие, сладострастные, ничуть не скрываемые женские стоны.

Я лежал на полке с закрытыми глазами. Лицо мое оставалось непроницаемым. Но, мать вашу за ногу, моему телу было восемнадцать лет!

Гормоны в этом возрасте плещут через край, как вода из дырявого брандспойта. Физиологию обмануть невозможно. Вид мокрой, полуголой Даши, которая сейчас массировала мне икры, и откровенные звуки за стеной завели юношескую плоть с полоборота.

Мой внутренний старый полковник матерился последними словами, пытаясь обуздать этот физиологический бунт. «Держи себя в руках, солдат! — рычал я про себя. — Ты на задании! Ты перед волками!»

Я резко сел на полке.

— Жарко у вас, Лев Борисович. Пойду остыну.

Я спрыгнул на пол и вышел в моечную. Там, под потолком, висело огромное деревянное обливное ведро. Я дернул за цепь.

Ледяная, колодезная вода с грохотом обрушилась мне на голову. Холод сковал дыхание, сердце на секунду остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Кожа покраснела, покрывшись пупырышками.

Ух, красота!

Отлично. Гормоны забились в панике по углам организма. Разум снова стал холодным и ясным. Я растерся жестким полотенцем и вернулся в предбанник, где уже накрывали стол.

Штерн сидел в махровом халате. Он внимательно наблюдал за мной. Он видел, как я отреагировал на девчонок, и видел, как я сам себя остудил. Ему понравился мой контроль.

Стол в комнате отдыха ломился от яств, совершенно немыслимых для простого советского человека. Огромное блюдо с вареными, истекающими соком раками. Нарезка из белорыбицы и осетрины горячего копчения. Запотевшие, покрытые инеем бутылки с чешским пивом. В хрустальных икорницах горкой лежала черная и красная икра.

— Присаживайся, Гена. Угощайся, — Штерн махнул рукой на свободное кресло.

Я сел. Налил себе в кружку не пиво, а темный, домашний хлебный квас из кувшина. На пиво я старался не налегать. Алкоголь развязывает язык, а мне сегодня нужно было больше слушать. Я подцепил вилкой кусок жирной осетрины. М-м-м-м… Рыба растаяла во рту.

Штерн взял кружку с пивом. Сделал глоток. Его люди сидели вокруг, уплетая раков и одобрительно кивая словам хозяина.

— Знаешь, Гена, почему мы здесь собрались? — Лев Борисович откинулся на спинку кресла. Его голос стал философским, глубоким. — Я смотрю на тебя и вижу потенциал. Ты умный парень. Умеешь держать удар. Умеешь организовывать людей. Твои дружинники с красными повязками… это изящно. Очень изящно. Баксан и его гопота — это грязь. А ты работаешь с умом.

Штерн вздохнул, обведя рукой богатый стол.

— Посмотри на эту страну. Огромная, богатая империя. Но нормальным, деятельным людям в Советском Союзе не дают развернуться! Нас душат. Душат планами, инструкциями, партийными идиотами. Государство заставляет нас быть серыми мышами. Работать от звонка до звонка за сто двадцать рублей в месяц.

Он наклонился вперед. В глазах зажегся фанатичный блеск.

— Не то что на Западе! Там, если ты хваткий, если у тебя есть мозги и умелые руки — ты можешь делать любое дело! Ты построишь империю! Ты даешь людям товар, который они хотят! А мы? Мы вынуждены прятаться по подвалам. Шить куртки и сапоги по ночам. Мы даем людям моду, качество, дефицит. Мы — настоящая экономика этой страны! Но для ОБХСС и прокуратуры мы — преступники. Расхитители.

— Золотые слова, Лев Борисыч, — поддакнул один из быков, хрустя клешней рака. — Давят, суки легавые. Жить не дают.

Я слушал. Ел рыбу. Пил квас. Я понимал его логику. Логику хищника, которому тесно в клетке социализма. В моем будущем, в девяностых, такие как Штерн станут олигархами, депутатами и министрами. Они легализуют свои капиталы. Но сейчас они были вне закона. И ради своих миллионов они ломали судьбы, покупали чиновников и убивали конкурентов.

— Вы правы, Лев Борисович, — я осторожно вступил в разговор. — Система неповоротлива. Но система имеет силу. И против нее в лоб не попрешь. Нужно быть гибче.

— Вот! — Штерн радостно указал на меня пальцем. — Гибче! Именно это слово! И ты, Гена, показал эту гибкость. Твоя дружина — это идеальный щит для кое-чего нужного. Давай, выпьем!

Застолье продолжалось. Алкоголь тек рекой. Мужик, уединявшийся с Машей, вернулся за стол, красный, потный и довольный. Атмосфера стала расслабленной.

В какой-то момент Штерн хлопнул в ладоши.

— Гена! Мне докладывали, что ты не только кулаками махать умеешь. Говорят, ты в местном ДК фурор устроил. Музыку играешь западную, голос у тебя правильный. А ну, спой нам! Душа просит искусства!

Один из подручных тут же вскочил и принес из угла хорошую, дорогую испанскую акустическую гитару «Кремона». Положил мне на колени.

Я не стал ломаться. Взял инструмент. Провел по нейлоновым струнам. Звук был бархатным. Я задумался на секунду. Что спеть этим людям? Блатняк? Про зону и матушку? Нет. Они мнят себя хозяевами жизни, борцами с системой. Им нужна другая песня. Им нужна жесткая философская правда.

Мой выбор пал на «Алису». Константин Кинчев напишет эту вещь еще очень нескоро. Но ее посыл идеально ложился на этот дымный, пропитанный коньяком и пивом вечер в подмосковной бане.

Я взял жесткий, ритмичный аккорд. Ударил по струнам. Мой голос, низкий и хриплый, заполнил комнату отдыха.

Штерн замер с кружкой у рта. Присутствующие притихли. Я набирал ритм.

Я ударил по деке ладонью, задавая барабанный бит. Голос сорвался на агрессивный, рычащий хрип. Тот самый, кинчевский драйв.

— И заревели истошно глотки:

«Всех причесать!»

И глохли тонкие перепонки:

«Лечь! Встать!»

Слова били их прямо в нужный нерв. «Всех причесать» — это была их главная боль. Советская уравниловка, которая не давала им выделяться своими миллионами. «Лечь! Встать!» — ненавистные приказы партии и ОБХСС. Я пел о системе, которая давит личность.

Я закончил песню резким, глухим ударом по струнам.

В бане повисла звенящая тишина. А потом они взорвались.

Двое засвистели. Мужик с красным лицом стучал кулаком по столу.

— Точно! Бляха-муха, как же точно спел! — орал он. — Всех причесать хотят, суки! Под одну гребенку!

— Мощно! Какая силища! — Штерн захлопал в ладоши. Глаза его горели искренним восторгом. — Как же здорово, что у нас подрастает такое поколение! Поколение, которое видит правду и не боится о ней кричать!

Он вскочил. Схватил со стола пузатую, запотевшую бутылку элитной «Столичной». Быстро плеснул до краев в две хрустальные рюмки.

— Гена! — он протянул мне ледяную рюмку. — Ты наш человек. Стержень в тебе есть железный. Твои люди доказали, что умеют держать район в чистоте. Баксан — грязь. Я его солью. Мне нужны такие люди, как ты.

Он поднял рюмку на уровень глаз.

— Я предлагаю тебе работу, Гена. Работу на меня. Твои ребята будут обеспечивать безопасность моих цехов. Охранять грузы. Решать вопросы на улицах. Заработаете столько, сколько вашим мастерам в ПТУ за всю жизнь не снилось. Будете ездить на своих машинах, носить фирму. А если менты прижмут — я выкуплю. У меня везде свои люди.

Штерн смотрел на меня в упор. Это был момент истины. То, ради чего меня внедрял Смирнов.

Я медленно поднял рюмку. Стекло обожгло пальцы холодом. Я посмотрел в глаза теневому миллионеру.

— За взаимовыгодное сотрудничество, Лев Борисович, — я коротко чокнулся с ним.

Я опрокинул ледяную водку в горло. Она обожгла пищевод, упала в желудок горячим комком.

— Значит, согласен?

— Согласен, — выдохнул я, ставя пустую рюмку на стол.

Штерн довольно рассмеялся и выпил свою. Его люди одобрительно загудели.

Ловушка захлопнулась. Я шагнул в самое сердце криминальной империи.

Ночью, когда черная «Волга» везла меня обратно в Москву, я смотрел в темное окно на пролетающие мимо снежинки. Я стал частью банды. Я дал согласие. Теперь каждый мой шаг будет под контролем. Одно неверное слово, один косой взгляд — и меня закопают в лесу под Можайском.