«Если в сильный мороз у вашего ГАЗ-51 или старенького „Москвича“ начал пронзительно, до зубной боли свистеть ремень генератора, не спешите глушить мотор и лезть с ключами натягивать ослабший узел. Советский шофер знает секрет: достаточно взять обычный кусочек канифоли, которым паяют радиодетали, и аккуратно натереть им поверхность ремня. Свист исчезнет мгновенно».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года не сдавался. Он вцепился в Москву ледяными когтями, вымораживая улицы до звона. Снег под ногами не хрустел, а сухо и злобно визжал. Небо казалось высеченным из сплошного куска серого чугуна, а из заводских труб поднимались ввысь густые, прямые, как колонны, столбы белого дыма.

В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют обжигающий чай с малиновым вареньем и слушают по радиоприемнику бодрые рапорты о том, как наши луноходы бороздят космические просторы.

Но мы сидели в подвале.

Подпольная студия Славы Джими в районном ДК превратилась в наш второй дом. Здесь пахло канифолью, нагретым текстолитом усилителей и крепким черным чаем. Стены, обитые яичными лотками, глушили звуки внешнего мира, создавая идеальный вакуум для творчества.

Я сидел на продавленном диване, закинув ноги на старый ящик из-под аппаратуры, и неторопливо протирал гриф своей электрогитары бархоткой. Давид, сбросив свитер и оставшись в одной футболке, методично отбивал сложный, ломаный ритм на своих чехословацких барабанах. Витька Шуруп, нацепив на нос круглые очки а-ля Джон Леннон, с умным видом ковырялся паяльником во внутренностях гитарной примочки.

— Чуваки, — Слава Джими вынырнул из-за своего пульта, сдвинув наушники на шею. Его длинные волосы растрепались, глаза горели фанатичным огнем. — Вы просто не понимаете, что мы наделали! Вчера на «туче» у фарцовщиков наши бобины уходили по пятерке за штуку! Перекупщики дерутся за записи! Вы — бомба, мэн! Ваш «Гром» слушает вся Москва, от спальных районов до общаг МГУ!

Кабан, который в этот момент с аппетитом уплетал бутерброд с докторской колбасой, довольно заржал, едва не подавившись.

— А то! Наш Гендос фуфла не гонит! Мы теперь, считай, как эти… как «Роллинг Стоунз», только с комсомольскими значками!

— Смех смехом, Серега, — я отложил гитару и посмотрел на звукорежиссера. — Слава, если барыги делают на нас такие бабки, где наш процент? Нам аппаратуру обновлять надо. У Шурупа бас фонит на верхах, а мне нормальные струны нужны, а не этот суррогат.

Джими внезапно погрустнел. Он отвел глаза, достал измятую пачку «Явы», нервно закурил.

— Тут такое дело, Гена… Я поэтому вас сегодня и собрал пораньше. Проблемы у нас наклевываются. На рынке.

Я мгновенно подобрался. Внутренний полковник спецназа вытеснил расслабленного рок-музыканта за долю секунды.

— Докладывай. Четко и по сути.

Слава затянулся, пустив струю дыма в желтый свет лампы.

— На «тучу» (аналог «Горбушки») зашли новые люди. Не наши, не московские. Южные. Серьезные дяди в дубленках. Они подминают под себя весь черный рынок винила и магнитиздата. Вчера они подошли к моим знакомым писарям. Сказали, что теперь монополия. Любая пленка, любой пласт, который продается на районе — облагается налогом. Пятьдесят процентов в их общак. А кто будет ерепениться — тому аппаратуру разобьют, а пальцы в дверном косяке защемят.

Шуруп побледнел и выронил паяльник.

— Пятьдесят процентов⁈ Да они оборзели! Это же бандитизм чистой воды!

— Это не бандитизм, Витя, — мой голос стал тихим и холодным. — Это свято место, которое пусто не бывает. Империя Штерна рухнула. Баксан исчез. Появился вакуум власти. И в этот вакуум немедленно хлынули хищники покрупнее. Те, кто раньше боялся сунуться в Москву, теперь решили, что город бесхозный.

Я встал, прошелся по подвалу. Мозг работал как аналитическая машина. Южные цеховики и бандиты. Те самые, о которых меня предупреждал майор Смирнов. Они не стали ждать весны, а начали экспансию. И начали ее с малого — с рынков, с фарцовщиков, с подпольных студий. Прощупывают почву.

— Слава, — я остановился перед звукорежиссером. — Они знают, чьи записи они пытаются обложить данью? Они знают, кто такой Мордов?

— Да им плевать, Гена! — в отчаянии взмахнул руками Джими. — Они сказали: «Пусть ваш патлатый гитарист хоть Брежневу жалуется, а бабки чтобы к пятнице были у нас». Их бригадир, какой-то Рустам, килограмм под сто весом, бывший борец. С ним еще пятеро таких же быков. У них стволы, Гена. Настоящие стволы, а не арматура, как у Баксана!

Кабан угрожающе хрустнул костяшками пудовых кулаков. Ссадина на его брови, оставшаяся с прошлого боя, налилась кровью.

— Командир, дадим им прикурить? Я своих мотористов подтяну. Мы этих борцов в бараний рог скрутим!

— Отставить горячку, Серега, — я жестко оборвал его. — Борцы со стволами — это не пьяная гопота в подворотне. Полезем в лобовую — получим маслину в живот. Тут нужна стратегия.

И в этот самый момент, словно по закону подлости, тяжелая железная дверь студии содрогнулась от гулкого, неровного стука.

Два удара. Пауза. Два удара. Наш условный сигнал.

Я кивнул Михану, который беззвучно вырос из темноты угла, сжимая в руке обрезок свинцовой трубы. Здоровяк откинул засов и приоткрыл дверь.

В подвал ввалился Вахтанг Шавлович. Директор плодоовощной базы, человек, который обычно излучал вальяжную уверенность, сейчас выглядел как побитая собака. Его роскошное кашемировое пальто было распахнуто, ондатровой шапки не было, а по смуглой щеке тянулась свежая, кровоточащая царапина.

Давид, увидев отца в таком виде, с криком вскочил из-за барабанов.

— Папа! Что случилось⁈ Кто тебя⁈

Вахтанг тяжело осел на диван, тяжело дыша, словно загнанный олень. Он схватился руками за голову.

— Вай-ме… Гена-джан… Беда пришла. Черная беда.

Я мгновенно оказался рядом, налил ему стакан воды из графина.

— Пейте, Вахтанг Шавлович. Выдыхайте. И рассказывайте с самого начала.

Директор жадно выпил воду, расплескав половину на подбородок. Его руки тряслись.

— Они пришли на мою базу, Гена. Час назад. Прямо среди бела дня пришли. Три черных «Волги». Вышли люди. Одеты с иголочки, в дубленках. Их старший… Рустам его зовут. Здоровый, как скала. Уши сломаны.

Мой взгляд пересекся со взглядом Славы Джими. Пазл сошелся моментально. Тот самый Рустам. Они не стали мелочиться. Они ударили по всем фронтам одновременно: и по черному рынку винила, и по крупнейшей плодоовощной базе района. Они забирали себе всю логистику и весь теневой нал? Вот так вот нагло и нахрапом? Кто же за ними стоит, если они так нагло захотели?

— Что они хотели? — спокойно спросил я, хотя внутри уже закипал ледяной гнев.

— Базу они хотят! — взвился Вахтанг. — Сказали: «Штерна больше нет. Теперь мы тут хозяева. Завтра сюда придут наши фуры с левым трикотажем из цехов. Будешь переваливать наш товар. Откажешься — мы твою базу сожжем вместе с тобой!».

Вахтанг поднял на меня полные отчаяния глаза.

— Я им говорю: «У меня договор! Меня серьезные люди охраняют!». А этот Рустам… он просто подошел и ударил меня. Меня! Директора! При моих грузчиках! Сказал, что если твоя комсомольская шпана сюда сунется, они вас в асфальт закатают. Гена… у них в машинах обрезы лежат. Я видел. Они не шутят. Брат в обкоме ничем не поможет. Чуть что — они всё провернут тихо и уйдут на юг!

В подвале повисла гробовая тишина. Шуруп побледнел. Кабан тяжело засопел, переводя взгляд с меня на Вахтанга. Ситуация была критической. Противник бросил нам открытый, наглый вызов. Они пришли на мою землю, ударили моего человека и пообещали убить моих друзей.

Старый полковник внутри меня холодно и расчетливо щелкнул затвором.

— Вахтанг Шавлович, — мой голос прозвучал так ровно и буднично, словно мы обсуждали покупку картошки. — Они сказали, когда именно придут их фуры?

— Завтра. В восемь вечера. Сказали, ворота должны быть открыты, а охрана убрана, — простонал директор.

— Отлично. Значит, мы встретим их с подобающим гостеприимством.

Я развернулся к своим бойцам. Лица парней были напряжены. Они понимали, что на этот раз ставки выросли до небес. Это не дворовая шпана. Это вооруженный, организованный синдикат.

— Слушай мою боевую задачу, Гвардия, — я начал расхаживать по подвалу, чеканя каждое слово. — Завтра мы принимаем бой. Настоящий бой. Если мы сдадим базу Вахтанга, они сожрут нас поодиночке. Они заберут Универмаг, они заберут ДК, они будут диктовать свои условия на наших улицах. Я этого не допущу.

— Командир, у них же стволы, — хрипло заметил Михан. — Мы с монтировками против пушек не попрем. Положат нас там прямо у ворот.

— Не положат, Михан. Потому что они не успеют сделать ни одного выстрела, — я остановился и хищно оскалился. — Мы не будем воевать с ними в чистом поле. Мы затащим их в лабиринт. На склады. Там, где их пистолеты будут бесполезны, а наша подготовка и знание местности дадут нам абсолютное преимущество. Мы устроим им классическую партизанскую засаду в условиях индустриальной застройки.

Я повернулся к директору.

— Вахтанг Шавлович, завтра к семи вечера на базе не должно быть ни одного вашего сотрудника. Отпустите всех домой. Сторожа можете тоже отпустить. Территория должна быть пустой и мертвой. Оставьте открытыми только ворота ангара номер три. Того, где лежат пустые деревянные поддоны и старые рефрижераторы.

— Хорошо, Гена… Я всё сделаю. Но вас же мало! Их будет человек десять-двенадцать!

— Количество не имеет значения, если у противника нет тактики, — отрезал я. — Идите домой, Вахтанг Шавлович. Ложитесь спать. Завтра база снова будет вашей.

Когда директор ушел, я собрал пацанов в плотный круг.

— Значит так, орлы. Сегодня никаких гулянок. Идете по домам, плотно ужинаете и спите. Завтра в шестнадцать ноль-ноль сбор в котельной. Форма одежды — темная. Обувь на резиновом ходу, чтобы не скользила и не скрипела. Никаких красных повязок. Завтра мы не дружинники. Завтра мы — тени.

Я посмотрел на Шурупа.

— Витя, на тебе освещение. Мне нужно, чтобы в третьем ангаре свет сработал только по моему сигналу. Сделаешь рубильник-времянку?

— Обижаешь, командир. Скручу так, что по щелчку пальцев всё в темноту уйдет.

— Кабан, Михан. Вы берете на себя тяжелую артиллерию. Никаких ножей. Только тупые, дробящие предметы. Арматура, черенки от лопат. Если ударят — ломайте руки, но головы не пробивать. Нам не нужны жмурики. Нам нужны калеки, которые уползут отсюда и расскажут остальным, что Москва закрыта.

Я подошел к столу и развернул чистый лист бумаги. Быстро, уверенными штрихами набросал схему третьего ангара. Узкие проходы между высокими штабелями деревянных поддонов. Слепые зоны. Точки входа и выхода.

— Это наша территория, — я ткнул карандашом в центр схемы. — Они загонят свои фуры внутрь. Рустам и его быки выйдут из машин, чтобы осмотреться. В этот момент Витя рубит свет. Наступает кромешная темнота. Они ослепнут, их глаза не успеют привыкнуть. А мы будем ждать их в темноте. Ударяем с трех сторон одновременно. Бьем по суставам, по коленям. Лишаем их мобильности. Они не смогут стрелять в темноте, побоятся попасть в своих. Вырубаем их поодиночке и оттаскиваем в разные стороны.

Парни смотрели на схему завороженно. В их глазах страх постепенно сменялся холодным, расчетливым азартом. Они верили мне. Они знали, что мой тактический гений еще ни разу не давал сбоя.

— Готовьтесь, Гвардия, — тихо сказал я. — Завтра мы сдаем главный экзамен.

На следующий день, за пару часов до операции, мне нужно было сделать еще один, жизненно важный звонок. Я дошел до ближайшего телефона-автомата, закинул монету и набрал заученный номер.

— Слушаю, — раздался сухой голос майора Смирнова.

— Погода ухудшается, Валерий Петрович, — я произнес пароль. — Надвигается сильный южный циклон. На плодоовощной базе. Ровно в восемь вечера. Тут южные гости приехали, мы им готовим тёплый приём…

Я быстро сообщил о том, что задумал.

Смирнов на том конце провода тяжело вздохнул.

— Я знаю про южных, Гена. Моя агентура доложила. Они оборзели в край. Хотят перехватить каналы Штерна. Их бригадир — Рустам. Опасный зверь. В розыске в двух республиках за вооруженные налеты. Ты уверен, что хочешь лезть в эту мясорубку? Я могу послать туда спецназ.

— Если пошлете спецназ, будет бойня, товарищ майор, — жестко возразил я. — Вы положите своих людей. Дайте мне сделать эту работу. Тихо и спокойно. А вы приедете на готовенькое. В двадцать-тридцать. Заберете тепленьких, упакованных клиентов вместе с их фурами, набитыми контрабандой.

— Ты берешь на себя слишком много, Мордов, — в голосе чекиста прозвучало сомнение. — Их двенадцать человек со стволами. Вас десять с черенками от лопат. Это самоубийство.

— Это тактика, Валерий Петрович, — я усмехнулся. — Я гарантирую результат. Главное — обеспечьте мне периметр. Чтобы ни одна патрульная машина милиции не сунулась в этот район до половины девятого. Иначе Сидорчук приедет на шум и словит пулю.

— Добро, — Смирнов принял решение. — Периметр будет чист. В двадцать ноль-тридцать мы заходим. Удачи, полководец. И постарайся не сдохнуть. Ты мне еще нужен для работы по обкому.

Я повесил трубку. Тыл обеспечен. Пора выдвигаться.

Морозный вечер опустился на Москву. Территория плодоовощной базы была мертва. Огромные, темные ангары стояли в снегу, словно брошенные корабли. Ни единого звука, ни одного охранника. Вахтанг выполнил всё в точности.

Мы просочились на территорию через прореху в заднем заборе. Десять теней в темных куртках и вязаных шапочках.

Ангар номер три встретил нас запахом гнилой древесины, мерзлой картошки и сырости. Внутри горели всего три тусклые лампочки под высоким, сводчатым потолком. В центре ангара оставалось широкое пространство для въезда фур. По бокам высились гигантские, трехметровые лабиринты из пустых деревянных поддонов и старых, списанных холодильных установок. Идеальная площадка для засады.

Я расставил бойцов по точкам.

— Кабан, Михан. Вы занимаете левый фланг. Прячетесь за рефрижераторами. Ждете моего свиста.

— Шуруп. Твое место у щитка. Руку на рубильник и не дышать. Как только я дам команду «Ночь» — рубишь фазу и падаешь на пол.

Я сам вместе с двумя самыми быстрыми мотористами занял позицию на правом фланге, за штабелями поддонов, прямо напротив ворот. В руках я сжимал тяжелый, обрезиненный стальной прут.

Время тянулось, как густая смола. Мороз пробирался под одежду, но адреналин кипятил кровь. Мы ждали.

Без пятнадцати восемь тишину разорвал тяжелый, надсадный гул мощных дизельных двигателей. В узкие щели ворот ударил ослепительный свет фар. Снег заскрипел под тяжелыми колесами.

Они приехали.

Железные створки ангара со скрежетом распахнулись. Внутрь, выбрасывая клубы сизого выхлопа, медленно вползли два огромных крытых грузовика «ЗИЛ». За ними въехали две легковые «Волги».

Машины остановились в центре зала. Двигатели заглохли. Хлопнули дверцы.

В тусклом свете лампочек я насчитал двенадцать человек. Все как на подбор: крепкие, плечистые, в добротных дубленках и кожаных куртках. Они двигались уверенно, по-хозяйски оглядывая пустой ангар.

Вперед вышел Рустам. Здоровенный, грузный мужчина с бычьей шеей и сломанными ушами борца. Он расстегнул дубленку, под которой явственно угадывалась кобура с пистолетом.

— Эй, торгаш! Вахтанг! — рыкнул Рустам. Его голос гулко разнесся по пустому ангару. — Выходи, сука! Мы приехали! Открывай склады!

Тишина была ему ответом. Рустам нахмурился. Он нутром почуял неладное. Хищный инстинкт подсказал ему, что слишком уж здесь тихо.

— Стволы на изготовку, — негромко скомандовал он своим людям. — Кажется, этот жирный баран решил с нами в прятки поиграть. Проверьте углы.

Четверо быков послушно сунули руки за пазухи и двинулись в нашу сторону, к штабелям поддонов.

Пора.

— НОЧЬ! — рявкнул я во всю мощь легких.

Щелк!

Шуруп сработал идеально. Рубильник упал. Ангар мгновенно, за долю секунды, погрузился в абсолютно непроглядную, чернильную, первобытную темноту. Свет исчез, как отрезанный ножом. Остались полоски с улицы.

— Твою мать! Что за херня⁈ — истошно завопил кто-то из южных.

— Свет! Фары включите! — заорал Рустам.

Но они опоздали. Глаза, привыкшие к свету лампочек, ослепли в темноте. А мы сидели в этой темноте уже час. Наши зрачки были расширены, мы знали каждый метр этого лабиринта на ощупь — недаром я заставил ребят всё обойти в повязках на глазах.

Свист с переливом разорвал мрак. Команда к атаке.

Мы рванули из своих укрытий, как стая призраков. Быстро и бесшумно. Первый бык, ослепший и дезориентированный, пытался вытащить пистолет, лихорадочно шарил руками в темноте.

Я оказался рядом с ним в два шага. Не целясь, я нанес короткий, жестокий рубящий удар стальным прутом по его предплечью. Хруст кости прозвучал омерзительно громко. Бык дико завыл, выронив так и не извлеченный ствол. Мое колено тут же встретилось с его пахом, и он мешком осел на бетонный пол, мгновенно выключаясь из боя.

С левого фланга раздался утробный рев Кабана. Здоровяк врезался в толпу противников, как локомотив. В темноте он работал наотмашь. Его пудовые кулаки и черенок от лопаты крушили всё на своем пути. Раздались глухие удары дерева о плоть, вскрики боли, звук падающих тел.

— Стреляй! Вали их, сука! — в панике верещал кто-то у грузовиков.

Грохнул выстрел. Яркая вспышка на секунду выхватила из темноты перекошенные лица. Пуля ударила в потолок.

— Не стрелять! — взвизгнул голос Рустама. — Своих положите, дурни!

Михан, используя вспышку выстрела как целеуказание, метнулся к стрелку. Огромная ручища сомкнулась на горле южного боевика, а вторая рука с размаху впечатала его затылком в борт «ЗИЛа». Стрелок обмяк, сползая по металлу.

Бой в темноте — это поле деятельности страха. И мы посеяли этот страх в их рядах. Они не видели нас. Они не знали, сколько нас. Им казалось, что на них напала целая армия спецназа. Они начали паниковать, бить друг друга, спотыкаться о поддоны.

Я скользнул к центру зала. Мне нужен был вожак. Мне нужен был Рустам.

Он стоял возле капота «Волги», тяжело дыша. В его руке блестел пистолет ТТ. Он крутился на месте, пытаясь выхватить цель во мраке.

Я подошел к нему сбоку, двигаясь в слепой зоне.

— Бросай ствол, Рустам, — негромко сказал я из темноты, стоя в двух метрах от него.

Он резко обернулся на голос, вскидывая пистолет.

Но я уже ушел вниз. Скользящий выпад. Моя нога ударила ему под колено опорной ноги — классический, ломающий сустав удар. Рустам крякнул и потерял равновесие. Пистолет выстрелил, пуля ушла в пол, выбив сноп искр из бетона.

Я не дал ему упасть. Перехватил его вооруженную руку в падении, выкрутил ее на жесточайший болевой рычаг и навалился всем телом, вдавливая его лицом в грязный пол ангара.

— А-а-а-а! Руку сломаешь, сука! — взревел борец, пытаясь вырваться своей медвежьей силой. Но против рычага сила не работает. Пальцы разжались, пистолет лязгнул о бетон.

Я пнул оружие в сторону. Надавил коленом ему на позвоночник.

— Лежать, животное. Твой курорт закончился, — я нагнулся к его уху. — Этот город закрыт для таких, как ты. Передай своим: если хоть одна падла еще раз сунется в Москву с претензиями, мы вас будем резать прямо на вокзалах. Усек? Не слышу!

— Усёк, — прохрипел он, плюясь кровью в бетон.

Я отпустил его, и он побрёл в сторону полоски света.

В ангаре стало тихо. Стоны и кряхтение раненых южан раздавались из разных углов. Моя Гвардия сработала блестяще. Двенадцать вооруженных боевиков были обезоружены за неполные три минуты. В кромешной темноте. Без единой потери с нашей стороны. У Кабана только куртка была порвана, да пара ссадин на лицах у пацанов.

Я посмотрел на светящиеся стрелки своих командирских часов. Пора.

— Витя! Давай свет! — крикнул я.

Щелчок рубильника. Ангар вспыхнул тусклым, но после темноты ослепительным желтым светом.

Картина была эпичной. Хваленые боевики, гордость криминального синдиката, валялись на полу в нелепых позах. Кто-то держался за сломанную ногу, кто-то баюкал челюсть. Возле машин валялись три пистолета и пара финок. Мои парни стояли над ними с черенками от лопат, тяжело дыша, но в их глазах горел абсолютный, пьянящий триумф победителей.

Почему в глазах? Потому что загодя сшили балаклавы. Не стоит светить наши рожи перед этими… Сами мы не боимся, но вот за родных и близких переживаем.

— Гвардия! Отход! — я махнул рукой. — Оружие не трогать. Оставляем всё как есть. Уходим через задние ворота, растворяемся в снегу.

Мы побежали к выходу. Мы успели перемахнуть через забор и промчаться по улице ровно за минуту до того, как территорию базы потряс рев сирен.

Майор Смирнов сработал с пунктуальностью швейцарских часов.

В открытые ворота базы влетели черные машины. КГБ высыпал на снег, беря ангар в плотное кольцо.

Мы лежали в сугробах и наблюдали, как оперативники врываются внутрь. Как они изумленно замирают, увидев готовых, упакованных, переломанных боевиков, которые даже не могли оказать сопротивления.

— Ну, Гендос, — прошептал Кабан, вытирая пот со лба. Пар валил от него, как от закипевшего самовара. — Это было… Это было просто охренеть. Мы их как котят раскидали. Они даже пикнуть не успели!

— Это дисциплина и тактика, Серега, — я улыбнулся, глядя на своих пацанов. — Вы сработали идеально. Горжусь вами, мужики.

Мы поднялись и бесшумно растворились в зимней ночи.

На следующий день район гудел. Слухи о том, что неизвестная, неуловимая «теневая бригада» в кромешной темноте уничтожила банду вооруженных южных цеховиков и сдала их КГБ, разлетелись по Москве со скоростью света.

Криминальный мир был в панике. Никто не понимал, кто эти люди. Никто не знал их лиц. Моя Гвардия стала легендой, призраком, пугающим уличную шпану до икоты.

А я сидел в своем теплом кабинете в райкоме комсомола. На столе лежал свежий номер «Комсомольской правды». В нем красовалась большая статья о том, как передовой Экспериментальный отряд ПТУ-31 помог починить крышу детскому саду и собрал рекордное количество макулатуры. Фотография Игоря Вельтищева, пожимающего мне руку, прилагалась.

Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.

Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.

— Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?

Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.

— Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.

Она нежно улыбнулась.

— Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.

— Идем, родная. Обязательно идем.

Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.

Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.

Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.