«Если лезвия для безопасной бритвы „Нева“ затупились, а новых в галантерее не завезли, настоящий советский мужчина не опускает руки. И уж тем более не ходит заросшим, как геолог в тайге. Возьмите обычный граненый стакан. Поместите тупое лезвие внутрь. Прижмите пальцем к стеклянной стенке и водите из стороны в сторону минут пять. Стекло сработает как идеальный абразив. Лезвие снова станет бритвенно-острым».

Маленькие хитрости

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года ударил по Москве злыми, пронизывающими ветрами. Снег давно перестал быть белым. Он превратился в серую, спрессованную корку на тротуарах. Дворники скребли эту корку железными ломами с самого утра. Звук разносился по дворам, ввинчиваясь в уши.

Радиоточка на стене моего нового кабинета бодро вещала о покорении космоса. Американский «Аполлон-14» успешно сел на Луну. Алан Шепард гулял по лунному грунту. А в нашей стране все готовились к грядущему двадцать четвертому съезду КПСС. Партийная машина набирала обороты. Заводы гнали план. Школьники рисовали стенгазеты.

Я сидел за своим собственным, выделенным по штату столом в райкоме комсомола. Заместитель заведующего отделом оборонно-массовой и спортивной работы. Звучит солидно.

Я разминал в пальцах папиросу. Мой взгляд скользил по стопке казенных бумаг. Справки, отчеты, характеристики. Вся эта бюрократическая макулатура в моем прошлом вызывала тошноту. Я был боевым офицером. Я привык решать проблемы автоматом и тактикой. А теперь моим главным оружием стала перьевая ручка с синими чернилами.

Дверь кабинета скрипнула. На пороге возник Игорь Ростиславович Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг ПТУ.

На нем красовался новый пиджак. Из нагрудного кармана торчал уголок дефицитного шелкового платка. Игорек пах дорогим шипром и скрытой, гнилой тревогой. Он прошел к столу. Сел без приглашения.

— Здравствуй, Гена, — он натянул на лицо свою фирменную, фальшивую улыбку. — Как служба на новом месте? Бумаги не давят?

Я неторопливо положил папиросу на край пепельницы.

— Бумаги, Игорь, это щит. Правильная бумага бережет от пули лучше бронежилета. Ты по делу зашел или просто свежим парфюмом похвастаться?

Вельтищев скривил губы. Мой тон его бесил. Он ненавидел меня. Я держал его за горло компроматом. Я забрал часть его власти. Я играл на его поле и выигрывал.

— По делу, Геннадий. Партия требует усилить идеологическую работу с молодежью. Съезд на носу. А у нас в училище происходят странные брожения.

Он сделал театральную паузу. Я молчал. Я ждал, когда этот суслик сам шагнет в мышеловку.

— Марина Александровна, — Игорек понизил голос. — Наша учительница обществоведения. До меня дошли тревожные сигналы. Она собирает у себя дома студентов. Читает им сомнительные стихи. Обсуждает западную философию в отрыве от марксизма. Пахнет антисоветчиной.

Он внимательно посмотрел на меня. Пытался уловить реакцию.

— И говорят, Гена, что ты частый гость на этих… кухонных посиделках.

Внутри меня сработал сигнал боевой тревоги. Игорек не просто так пришел. Он копал. Он искал повод свалить меня. Диссидентство в семьдесят первом году — это волчий билет. Это исключение из комсомола. Это крест на карьере и прямая дорога на беседу к следователям КГБ. Игорек решил ударить меня чужими руками. Он хотел связать меня с Мариной и утопить нас обоих.

Я рассмеялся. Громко. Открыто.

— Игорь Ростиславович. Ты меня с кем-то перепутал. Я читаю только Устав гарнизонной и караульной службы. И иногда спортивную газету. А к Марине Александровне я заходил ровно один раз. Помог починить капающий кран. Как тимуровец.

Я подался вперед. Оперся локтями о стол.

— А вот откуда у тебя такие подробности про ее посиделки? Сам там сидел? Или сексотов своих прикармливаешь? Смотри, Игорек. За такие доносы можно и по шее получить. От меня лично.

Комсорг побледнел. Он вскочил со стула.

— Я предупредил тебя, Мордов! Райком будет разбираться! Мы выведем эту гниль на чистую воду!

Он вылетел из кабинета. Дверь хлопнула.

Я тяжело вздохнул. Идиот. Он не понимал, куда лезет. Он решил поиграть в большую политику. Мне нужно было срочно купировать эту угрозу. Из-за глупой, романтичной училки мог рухнуть весь мой легальный фасад.

Я собрал бумаги в сейф. Закрыл кабинет на ключ. Вышел на морозную улицу.

Путь мой лежал в полуподвальный тир ДОСААФ. Там меня ждал куратор.

В тире привычно пахло свинцом и порохом. Майор Смирнов стоял на огневом рубеже. Он методично всаживал пулю за пулей в черную мишень из спортивного пистолета Марголина. Звук выстрелов глухо отдавался от бетонных стен.

Я подошел. Встал рядом.

— Обойма ложится кучно, Валерий Петрович. Рука не дрожит.

Смирнов опустил пистолет. Нажал кнопку возврата мишени.

— Рука не дрожит, Гена. А вот обстановка в городе нервная. Штерна мы упаковали надежно. Ручкин поет протоколы каждый день. Но свято место пусто не бывает.

Майор повернулся ко мне. Его лицо было усталым.

— На место Штерна лезут новые люди. Цеховики из южных республик. Они пытаются прощупать базу твоего друга Вахтанга. Баксан исчез, но появились другие. Мелкие стаи. Они ищут слабое звено. Так что могут появиться новые ребята, которых надо погонять.

— На моем районе слабых звеньев нет, — жестко ответил я. — Моя гвардия держит периметр. Мы патрулируем улицы каждый вечер. Урки обходят нас за версту.

— Я знаю, — Смирнов достал папиросы. — Твой Экспериментальный отряд работает. Сидорчук на тебя молится. Преступность упала. Но у меня есть к тебе другой разговор.

Он прикурил. Сизый дым потянулся к вентиляции.

— Твой комсорг. Вельтищев. Он прислал на тебя телегу. Официальную бумагу в комитет. Пишет, что ты связан с диссидентским кружком. Что некая учительница Марина Александровна ведет подрывную деятельность, а ты обеспечиваешь ей силовое прикрытие.

Я не дрогнул. Я ждал этого. Всё-таки на неё вышли. Плохо, конечно, очень плохо. Учительница не послушалась меня и продолжила свои действия. Эх, ну что делать с этой интеллигенцией? Как ещё объяснять — что плохо, а что хорошо?

— Валерий Петрович. Вы же знаете меня. Какие диссиденты? Какой подрыв строя? Я строю этот строй. Я его защищаю на улицах. Вельтищев просто мстит. Он боится моей власти в райкоме.

— Я это знаю, Гена. Мои люди проверили. Ты чист, — Смирнов стряхнул пепел. — Но вот эта твоя учительница… Она действительно доигралась. Она таскает самиздат. Она встречается с иностранными студентами из МГУ. Она на карандаше у Пятого управления.

Майор посмотрел мне прямо в глаза.

— Мы будем брать ее группу. На днях. Если ты окажешься рядом — я не смогу тебя прикрыть. Пятое управление не подчиняется моему отделу. Там другие люди. И другие правила.

Мои челюсти сжались. Идиотка. Наивная, глупая девочка. Она думала, что играет в революцию. Она не понимала, что играет со стальными жерновами КГБ.

— Я понял вас, товарищ майор. Я решу этот вопрос. Я вытащу ее из этого болота до того, как захлопнется мышеловка.

— Сделай это быстро, Мордов, — сухо сказал Смирнов. — У тебя ровно сутки.

Я вышел из тира. Мороз обжег легкие. Времени в обрез. Мне нужно было ломать ситуацию через колено.

Я направился прямиком к дому Марины.

Поднялся на третий этаж. Нажал на кнопку звонка. Долго. Настойчиво.

Дверь приоткрылась. Марина стояла на пороге в теплой кофте. Она выглядела уставшей, но глаза ее лихорадочно блестели. Ну куда же ты лезешь? Чего тебе спокойно-то не живётся?

— Гена? Что ты здесь делаешь?

Я молча оттеснил ее в коридор. Зашел в квартиру. Захлопнул за собой дверь и повернул замок. Обернулся и посмотрел на неё. Она невольно запахнулась в кофту. Скорее всего, у меня не очень был видок, так как она захлопала глазами.

— Гена, что случилось? Ты меня пугаешь, — она отступила на шаг.

Я прошел в комнату. На столе лежали какие-то стопки бумаги. Пахло дешевым портвейном и сигаретами без фильтра. Здесь явно недавно была компания.

Я развернулся к ней. Мой взгляд был тяжелым, свинцовым. Почти что взгляд палача.

— Слушай меня внимательно, Марина. У тебя есть ровно одна минута, чтобы собрать весь свой самиздат. Все свои перепечатки. Все списки. И бросить их в печку.

Она побледнела.

— Гена… Ты с ума сошел? Это же… Это глоток свободы! Мы обсуждаем будущее!

Я подошел к ней вплотную. Я схватил ее за плечи. Жестко. До боли.

— Твое будущее — это этап в Мордовию! Твое будущее — это камера в Лефортово! Ты дура, Марина! Ты тупая, наивная дура! Ты думаешь, ты борешься с режимом? Ты просто кусок мяса для жерновов!

Она попыталась вырваться. По ее щекам потекли слезы.

— Пусти меня! Ты стал одним из них! Ты цепной пес райкома!

— Я человек, который сейчас спасает твою шкуру! — рявкнул я. — Твой кружок пасут! Пятое управление КГБ готовит аресты! Игорь Вельтищев настучал на тебя во все инстанции! Если ты завтра не напишешь заявление об увольнении по собственному желанию и не уедешь из Москвы к родственникам в провинцию — послезавтра тебя упакуют.

Она обмякла в моих руках. Ее ноги подкосились. Я удержал ее. Усадил на стул.

Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Иллюзии рухнули. Настоящий, жестокий мир ворвался в ее уютную квартиру с томиками стихов.

— Собери бумаги, — мой голос стал тише. Но приказной тон остался. — Я сам отнесу их на пустырь и сожгу. Завтра утром ты идешь к директору ПТУ. Говоришь, что заболела мама. Что тебе нужно срочно уехать. Собираешь вещи. И исчезаешь из города на полгода. Поняла?

Она подняла заплаканное лицо. Кивнула.

— Гена… Спасибо. Я… Я не знала.

— Никто не знает, пока не постучат в дверь, — я отвернулся. Сгреб со стола папки с самиздатом. Сунул их под куртку. — Прощай, Марина. И больше никогда не лезь в политику. Твой уровень — преподавать историю древнего мира.

Я вышел из квартиры. Я сделал грязную, жестокую работу. Я сломал человеку крылья. Но я сохранил этому человеку жизнь и свободу. Старый солдат внутри меня одобрительно кивнул. Так было нужно.

Дойдя до пустыря за гаражами, я сложил бумаги в кучу. Облил их бензином из припасенной фляжки. Бросил спичку. Пламя жадно сожрало «глотку свободы». Пепел разлетелся по грязному снегу.

Первая проблема решена. Теперь оставался Игорек.

Я направился в подвал Дома культуры. Там сегодня собиралась моя Гвардия.

В подвале было тепло. Слава Джими настроил аппаратуру. Из колонок лился плотный, перегруженный бас. Шуруп терзал струны. Давид четко держал ритм.

Кабан сидел на диване. Рядом с ним лежал шлем. Наш здоровяк был на седьмом небе от счастья. Новый мотоцикл «Урал» с коляской ждал его на улице. Подарок ДОСААФ за отличную работу отряда. Кабан натирал этот мотоцикл до зеркального блеска каждый день.

— Командир! — Кабан вскочил. — Мы тебя ждем. Лабать будем?

Я снял куртку. Взял свою электрогитару. Подключил шнур.

— Будем, Серега. Будем лабать так, чтобы стены дрожали.

Я подошел к микрофону. Посмотрел на своих пацанов. Они изменились. Они носили фирменные кроссовки. У них были качественные куртки. Их взгляды излучали уверенность. Мы стали силой. Легальной, музыкальной и боевой силой.

— Джими. Пишем новую вещь, — я кивнул звукорежиссеру. — Жесткую.

Я ударил по струнам. Рваный, агрессивный рифф. Я вспомнил Игоря Вельтищева. Я вспомнил всех этих канцелярских крыс, которые пытались играть чужими судьбами.

Я запел. Голос был низким, с надрывом.

— Эй, начальник! Не спеши!

Подожди, не рви мне душу!

Ты свои законы сам пиши.

Я твой закон давно нарушил!

Слова ложились на музыку как пули в мишень. Шуруп подхватил бас. Давид ударил по тарелкам. Мы выдавали мощный, злой рок-н-ролл. Музыку, которая еще не существовала в этом времени. Мы опережали эпоху.

Мы закончили играть. В подвале стоял звон. Джими вытер пот со лба.

— Мэн. Это бомба. Это просто отрыв башки.

Я отложил гитару.

— Спасибо, парни. А теперь слушайте боевую задачу.

Все мгновенно подобрались. Музыканты исчезли. Появилась Гвардия.

— Завтра вечером, — я посмотрел на Кабана. — Вы ждете Игоря Вельтищева после работы. Возле его дома. В темном переулке.

Кабан хрустнул костяшками пальцев.

— Поломать ему ноги, Гендос?

— Нет. Никакого физического контакта, — я жестко оборвал его. — Вы просто подойдете к нему. Вчетвером. Обступите плотным кольцом. И скажете ему одну фразу.

Я сделал паузу.

— Вы скажете: «Гена просил передать, что папка из МГИМО всё еще лежит в сейфе. И если еще одна анонимка уйдет в райком или КГБ, эта папка ляжет на стол первому секретарю. А ты, Игорек, поедешь строить коровники на Колыму». Всё. Разворачиваетесь и уходите.

Шуруп ухмыльнулся.

— Понял, командир. Сделаем по красоте. Он в штаны наложит.

Я кивнул.

— Вот и отлично. А теперь я поехал к Свете. У меня свидание.

Я вышел из подвала. Морозный воздух показался свежим и чистым.

Я купил три красных гвоздики у замерзшей бабки возле метро. Цветы в январе стоили безумных денег, но у меня они были.

Светочка ждала меня возле кинотеатра. Она переминалась с ноги на ногу в своих изящных сапожках. На ней была пушистая белая шапочка. Она выглядела как Снегурочка из старой доброй сказки.

Увидев меня, она радостно замахала рукой.

Я подошел. Протянул ей цветы.

Она ахнула. Спрятала замерзший нос в лепестки.

— Геночка… Какие красивые! Где ты их достал в такой мороз?

— Для тебя, Светик, я готов достать подснежники из-под сугробов, — я обнял ее. Поцеловал в холодную щеку. — Пойдем в кино. Там тепло и показывают французскую комедию.

Мы сидели в темном зале. На экране Луи де Фюнес смешил зрителей. Люди вокруг хохотали. Света положила голову мне на плечо. Ее рука уютно устроилась в моей широкой ладони.

Я смотрел на экран, но мысли мои были далеко.

Моя линия обороны выстроена идеально. Враги нейтрализованы. Марина спасена и убрана с доски. Игорек загнан в угол и парализован страхом. КГБ довольно моей работой. Моя армия сыта, одета и вооружена инструментами.

Мы контролируем район. Мы играем музыку будущего.

Я крепче сжал руку Светы.

Старый солдат внутри меня наконец-то мог позволить себе короткую передышку. Зима семьдесят первого года была суровой, но мы научились разжигать в ней свой собственный огонь.

После сеанса мы шли по заснеженному бульвару. Снег скрипел под ногами.

— Гена, — Света посмотрела на меня снизу вверх. — А Зоя Михайловна сказала, что тебя могут забрать в армию осенью. Это правда?

Я усмехнулся. Армия. Советская срочная служба. После того, что я прошел в своей прошлой жизни, два года в сапогах казались легкой прогулкой в пионерский лагерь.

— Не переживай, родная. Я умею чинить моторы. Умею стрелять. И умею договариваться с начальством. Если призовут — буду служить ближе к дому. А может, и бронь получу от райкома. Мы этот вопрос решим.

Она вздохнула с облегчением.

— Я буду тебя ждать. Сколько угодно.

— Не придется ждать долго, — я прижал ее к себе. — У нас впереди целая жизнь. И мы проживем ее правильно.

Мы дошли до ее подъезда. Я проводил ее до квартиры. Убедился, что замок щелкнул.

Вышел на улицу. Закурил.

Дым поднялся в темное морозное небо. Я вспомнил предупреждение Смирнова о новых южных цеховиках. Они придут. Обязательно придут. Хищники всегда возвращаются туда, где пахнет деньгами.

Но теперь они столкнутся не с разрозненными уличными бандами. Они столкнутся со мной. С моей Гвардией. С моим опытом.

Я затушил окурок. Поправил воротник куртки.

Шагнул в зимнюю ночь. Я готов к новому бою. Потому что этот город принадлежит нам. И мы его никому не отдадим.