«Если в уличной потасовке вам не повезло, и под глазом начал наливаться живописный фингал, не спешите прикладывать к нему медный пятак — физика процесса здесь работает слабо. Лучше отыщите в холодильнике кусок сырого мяса, оберните его чистой марлей и держите минут двадцать. Холод сузит сосуды, а отек спадет быстрее, чем вы успеете придумать легенду о неожиданной встрече с дверным косяком».

Маленькие уловки

Мой стратегический план на сегодняшний вечер был прост, как устав караульной службы, и чертовски хорош. Для начала надо зайти к Эдику-Америке за новыми, дефицитными импортными струнами для гитары. Наш волосатый гений Слава Джими клялся на днях устроить нам первую пробную запись на своих модных, добытых по дипломатическим каналам магнитофонах «Акай»! И звучать мы должны были идеально, без фальши и дребезжания старых советских жил. Ну а затем у меня стояла основная задача марш-броска.

Надо бы проведать мою ненаглядную Светочку в рыбном отделе Универмага. Также приобрести пару банок кильки в томате исключительно для отвода глаз суровой Зои Михайловны. Ещё шепнуть Свете несколько ласковых слов, от которых ее нежные щеки снова очаровательно зальются густым маковым румянцем. А потом и вовсе официально пригласить на вечерний сеанс во французское кино.

Благодать, да и только! Мирная жизнь, о которой я так грезил в своем две тысячи двадцати шестом.

Но, как любил повторять мой бывший комбат, когда мы лежали рылами вниз в зеленке под шквальным огнем: «Если всё идет точно по плану, значит, ты уже попал в засаду, просто еще не понял этого».

Я повернул с шумного, залитого золотистым предвечерним солнцем проспекта в ту самую неприметную, узкую подворотню у служебного входа в Универмаг. Тут обычно базировался наш местный воротила черного рынка.

И едва сделал пару шагов в спасительную тень арки, как моментально, на уровне рефлексов понял: что-то пошло не так.

В подворотне послышался глухой звук тяжелого удара, за которым последовал сдавленный стон, полный боли.

Я мгновенно напрягся. Бесшумно, скользящим шагом, перенося вес с пятки на носок, придвинулся к углу обшарпанной кирпичной стены. Слился с тенью и аккуратно заглянул вглубь арки.

Сцена достойная пера Рембрандта. Мой личный поставщик импортных благ, акула фарцовки Эдик-Америка, стоял на коленях прямо в грязной, маслянистой лужице. Его культовая вельветовая куртка, за которую он отвалил бы половину своей души, была разорвана на плече, пола изгваздана в грязи.

Модные очки-капли лежали на щербатом асфальте с треснутым стеклом, напоминая раздавленную стрекозу. А из рассеченной губы и расквашенного носа Эдика на подбородок и воротник водолазки густыми каплями капала кровь.

Вокруг стонущего Эдика возвышались трое. Двое классические «торпеды», быки-переростки в мятых, безвкусных пиджаках, напяленных прямо поверх тельняшек. У них были тупые, тяжелые челюсти, налитые кровью шеи и ничего не выражающие, рыбьи глаза существ, которые существуют лишь базовыми инстинктами. От них даже на расстоянии разило дешевой бормотухой «Три семерки» и немытым телом. Один из них как раз лениво, с садистской улыбкой отводил ногу в кирзовом сапоге после тяжелого пинка по ребрам скорченного фарцовщика.

А вот третий, явно лидер этого зверинца, был фигурой поинтереснее.

На взгляд ему было года двадцать два, не больше. Тощий, поджарый, жилистый, словно сплетенный из стальных тросов, говна и палок. Понтово одет в черную, плотно облегающую водолазку и серые, зауженные брюки. Лицо узкое, крысиное, с глубоко посаженными, колючими глазами.

На костяшках пальцев синели криво наколотые тюремные перстни. Он сидел на корточках перед хлипающим Эдиком, лениво покачиваясь на мысках. Также мастерски поигрывал правой рукой классической наборной финкой с наборной рукояткой из цветного оргстекла. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, хищно ловило нечастые блики света, пробивающиеся в подворотню.

Мой внутренний сканер моментально проанализировал данные и выдал ясный профиль: Толик «Баксан». Та самая залетная отморозь, отсидевшая «малолетку», про которую меня на днях предостерегал майор КГБ Смирнов. Уличная пехота теневого миллионера Штерна, цепные псы, запущенные на мою территорию для суровой зачистки конкурентов и сбора дани.

Ну, пришла пора познакомиться…

— Ты, барыга, рамсы попутал, — голос у Баксана был скрипучий, противный, как несмазанная петля на воротах изолятора. Он плашмя, насмешливо похлопал лезвием финки по бледной, перепачканной в грязи щеке Эдика. — Времена изменились, Америка. Пэтушникам своим малолетним будешь байки про дружбу рассказывать. Теперь этот район, эта арка, Универмаг и весь твой товар под моим контролем. Половина прибыли — мне! А уж она пойдёт в общак. Каждую неделю, без задержек на секунду. Усек, коммерсант хренов? Или ты против того, чтобы подогреть ребят на зоне?

Эдик нервно сглотнул, размазывая кровь по лицу дрожащим рукавом. В его глазах стояли слезы. Он привык иметь дело с интеллигентными клиентами, а не с отмороженными урками.

— Б-баксан, выслушай… Я не способен… Я же с Геной сотрудничаю… С Генкой. Он не отдаст это место… Генка вас…

— Мне плевать на твоего Гену с высокой колокольни! — Баксан зло плюнул прямо Эдику в лицо. — Пусть только влезет, я ему кишки наружу выпущу и на шею намотаю. А теперь слушай сюда чутко, гнида. Завтра заглянешь в Универмаг. Скажешь этой толстой корове, заведующей Зойке, что теперь она тоже под нами ходит. Лучший балык, икра, дефицит — всё будет продаваться нам по нашим ценам. А если начнет упрямиться или ментам стукнет… — Баксан хищно осклабился, обнажив прокуренные, желтые зубы. — Там у нее работница есть молоденькая. Света, вроде? Симпотная такая, краснеет постоянно. Так вот, передай: если не будут раскошеливаться, мы этой Светочке личико бритвой попишем. Крестом. Будет у нас на районе крокодила в юбке ходить, людей пугать. И никто за нее не заступится!

Мое сердце на долю секунды просто замерло. А затем застучало в ребра с такой яростью, что в ушах зазвенел громкий набат.

Угрожать мне, пытаться отобрать мои налаженные поставки — это одно. Это деловые моменты. Угрожать моим товарищам — это уже тоже не очень хорошо. Но угрожать моей девушке… Угрожать моей Светочке бритвой по коже…

В моей системе координат, выкованной в горячих точках двадцать первого века, за такое не извиняли. За такое не били морду и не сдавали в полицию. За подобные слова стирали с лица планеты. Безмолвно и методично. Юношеские гормоны моментально отступили, выметенные из сознания прочь. Очнулся семидесятипятилетний ветеран спецназа, кадровый убийца, вышедший на охоту.

Я сделал сильный, медленный вдох, расширяя диафрагму и успокаивая пульс до нормы абсолютного, машинного, ледяного спокойствия. Достал руки из карманов синей пэтушной куртки, расслабил плечи.

И медленно отправился чеканить каждый шаг так, чтобы металлические подковки на моих рабочих ботинках гулко, как метроном, цокали по асфальту. Вышел из-за угла, прямо в центр разворачивающейся драмы.

— Вечер в хату, урки, — произнёс даже как-то скучно. — Походу, вы адресом промахнулись, бродяги. Здесь не пересыльная зона, здесь культурное место города. Не портите вид своим появлением.

Троица синхронно повернулась. Баксан встал с корточек. Финка в его руке совершила сложный, тренированный пируэт и легла в правильный, обратный хват — лезвием вдоль предплечья, невидимая для случайного взгляда, но готовая к вспарывающему удару. Спец, мать его. Или же понторез? Скорее всего второе.

— Это еще что за х…плёт нарисовался? — процедил он, сузив свои крысиные глазки и оценивающе сканируя мою комплекцию.

— Эдик, поднимись, — я полностью проигнорировал Баксана, глядя прямо на трясущегося фарцовщика. — Ты же делец, а не половая тряпка. Поднимись, отряхнись и иди себе. Нечего на холодном асфальте валяться. Простудишься ещё.

Эдик, издав писк, средний между жалобным всхлипом и стоном немыслимого облегчения, судорожно вцепился в шершавую кирпичную стену и попытался подняться на дрожащих, не держащих его ногах.

— А-а-а, так это ты и есть тот самый страшный Гена Мордов? — Баксан издевательски, лающим смехом рассмеялся, оглядывая меня с ног до головы. — И про этого поца в клетчатой рубашечке тут затирал? Ну что, спаситель херов, пришел за свою землю мазу тянуть? Или к телочке своей спешил с цветочками?

— Я пришел оформить тебе персональную путевку в челюстно-лицевую хирургию, на жесткую диету через трубочку, — я остановился ровно в трех метрах от них.

Совершенная, математически выверенная дистанция для начала танца. Не достать ножом с одного шага, но достаточно близко для броска. Усмехнулся:

— А твоим тупорылым быкам хочу переломать пару ребер для профилактики легочного туберкулеза. Всё ради вашего здоровья, ребята…

— Мочите его, пацаны, — лениво, с ленцой сытого хищника бросил Баксан, даже не повышая голоса. — Только не наглухо. Почки ему отшибите, пусть помучается и поссыт кровью месяцок.

Два быка с веселым, предвкушающим мычанием рванули на меня. Они действовали топорно, раскинув руки в стороны, чтобы взять меня в клещи. Типичная дворовая тактика пьяных драк — задавить массой, уронить на землю. Потом вырубить и долго, со вкусом пинать ногами под ребра.

В моей прошлой, пропахшей кордитом и горелой плотью жизни, где мне приходилось брать штурмом укрепленные аулы и зачищать мрачные здания с хорошо обученными боевиками, такие «торпеды» жили ровно до первого взрыва гранаты. Здесь, в сентябрьской Москве, у меня взрывчатки не было. Зато у меня было уже более-менее тренированное и молодое тело, не знающее утомления.

Время покорно, как выдрессированный пес, замедлило свой бег, превратившись в густое, прозрачное желе.

Я не стал отходить или пятиться. Наоборот, я сделал быстрый, взрывной, скользящий шаг вперед и чуть вправо, навстречу левому быку, ломая темп, дистанцию атаки.

Здоровяк с кряхтением замахнулся для размашистого «деревенского» удара правой, открывая массивный левый бок. Я поднырнул под его летящую бревном руку. В нос шибанул густой запах пота. Моя левая ладонь жестко поддела его подбородок, заставив посмотреть вверх. А правое колено вошло точно под ребра, в область печени.

Раздался стук удара, похожий на то, как бьют молотком по куску сырого мяса. Бык поперхнулся собственным триумфальным криком. Его глаза вылезли из орбит, рот беззвучно открылся.

Печень-то орган нежный, пронизанный нервными окончаниями. При таком точном, проникающем попадании нервная система просто сходит с ума и отключает тело от болевого шока, не давая вздохнуть. Здоровяк мгновенно обмяк и мешком рухнул на мокрый асфальт, судорожно хватая ртом воздух и выпустив изо рта нитку густой слюны.

Второй бык, не ожидавший такой дьявольской прыти от щуплого «сопляка», на секунду замер в растерянности, не понимая, что случилось с его товарищем. Этого мига мне хватило с головой. Я, крутнулся на опорной ноге, как сжатая пружина, и вбил ребро жесткой, подкованной железом подошвы ботинка ему точно под коленную чашечку опорной ноги.

Хруст связок раскатился по арке эхом. Бык дико завопил. Его нога неестественно подломилась в обратную сторону, он полетел вперед, инстинктивно выставляя руки, чтобы смягчить приземление. Мой локоть коротко принял его опускающуюся челюсть на противоходе. Клацнули выбитые зубы, голова здоровяка мотнулась назад, и он подкошенным дубом рухнул спиной на кирпичную стену.

Весь этот танец занял от силы три секунды.

Я обернулся к Баксану. Мое дыхание было абсолютно спокойным. Пульс почти как у спящего ребенка. Ни капельки пота на лбу.

Уркаган стоял, слегка пригнувшись, и на его тощем, желчном лице впервые мелькнула тень неподдельного сомнения и страха. Он не был дураком. Но блатные понятия, гордость и статус вожака не позволяли ему дать заднюю и сбежать. Тем более, что у него в руке был козырь — клинок.

— Ну, сука, ты сам напросился, фраер, — прошипел он, брызгая слюной, и кинулся в атаку.

Он работал финкой умело. Не делал глупых, широких, размашистых замахов сверху вниз, как показывают в скверном кино. Ударял коротко, скупо, вспарывающими движениями, целясь в живот, печень и пах. Так бьют в тесных бараках, чтобы наверняка, без замаха ранить жертву.

Первый удар. Колющий в брюхо.

Я скользящим шагом, скручивая бедра, сместился влево. Лезвие со свистом распороло воздух в миллиметре от моей куртки. Баксан тут же на возврате перевел движение во второй выпад, мгновенно переходящий в длинный, секущий режущий удар по моей шее.

Я не стал рвать дистанцию и отскакивать. Моя левая рука жестко, стальным блоком встретила его предплечье с зажатым ножом, тормозя удар на полпути. Кость ударилась о кость с больным, сухим стуком. Правой рукой я перехватил его запястье сверху, крепко фиксируя вооруженную руку в тисках.

Баксан дико дернулся, пытаясь освободиться из захвата, замахнулся, чтобы ударить меня свободной левой рукой в лицо или достать коленом в пах. Но я был на полсекунды проворнее.

Жесткий, вкручивающий поворот всего моего корпуса, синхронный рычаг его зафиксированной кисти наружу и вниз — классическая, безжалостная «полицейская скрутка». Связки уркагана захрустели рвущимся брезентом. Он взвыл от дикой, ослепляющей боли в лучезапястном суставе, его пальцы непроизвольно разжались. Наборная финка с весёлым звоном упала на асфальт, отскочив к стене.

Я не стал его бросать следом. Продолжая безжалостно выкручивать руку, я с силой, вложив в движение всю массу своего тела, швырнул его вперед и впечатал лицом в щербатую кирпичную кладку подворотни.

Кирпичная стена радостно встретила противника. Она ободрала ему кожу на скуле до мяса. Я навалился на него, придавил его грудью к стене, заломив руку так высоко к лопаткам, что плечевой сустав хрустнул и был готов с треском выскочить из суставной сумки.

— У-у-у-у! Падаль! Ментовская гнида! Отпусти! — заверещал Баксан, пытаясь дергаться всем телом, но от каждого легкого нажима на рычаг взвывал еще громче, захлебываясь собственным криком.

Я придвинулся вплотную к его уху.

— Слушай меня внимательно, падаль, — мой шепот был тихим. — Меня кличут Гена Мордов. И это в самом деле моя земля. Этот занюханный фарцовщик — мой знакомый. В Универмаге я чаще всего затариваюсь. Если ты, твои тупорылые быки, или кто-то из твоей подзаборной шелупони еще раз хотя бы глянет в сторону рыбного отдела… Если хотя бы тень от вас ляжет на Светочку… Я тебе эту красивую финку вгоню в печень, проверну три раза, и скажу, что так и было. И поверь мне, гнида, никто тебя даже разыскивать не будет.

Я чуть сильнее, с садистским наслаждением надавил на вывернутый сустав. Баксан тонко, по-собачьи заскулил, упираясь лбом в ледяной кирпич.

— Ты всосал, гнида ушастая⁈ Понял или нет?

— По-понял… Понял, мусорская твоя харя… Пусти… руку сломаешь, гнида… — просипел он, размазывая кровавые, грязные сопли по стене.

— Если я узнаю, что ты здесь был… Я тебе не только руку — я тебе позвоночник сломаю на хрен, — я оттолкнул его от стены с такой силой, что он отскочил на пару метров назад и упал на колени, судорожно прижимая к груди вывихнутую руку.

Я носком ботинка проворно подцепил его финку с земли. Подбросил в воздух, поймал за цветную наборную рукоять. Изящная штучка. Качественная, вороненая сталь, идеальный баланс. Мастерская зоновская поделка.

— Нож изымается в фонд озеленения нашего славного ПТУ, — я небрежно убрал финку во внутренний карман куртки. — А теперь забрал своих недобитков и исчез в тумане, как утренний бриз. У вас ровно десять секунд, пока я добрый.

Баксан, покачиваясь и шипя от боли, поднялся на ноги. Его крысиные глаза пылали злобой. Он подошел и зло ударил своего стонущего, держащегося за печень подельника, заставляя того встать на четвереньки. Второй бык, баюкая сломанное колено, уже скуля, пытался уползти на руках в сторону шумного проспекта.

— Ты мертвец, студент, — прошипел Баксан, пятясь к выходу из арки и поддерживая больную руку. — Мы тебя выследим. И всю твою шпану пэтушную вырежем под корень. Тебе с нами не соперничать, фраер, за нами люди серьезные стоят. Ты ходячий труп.

— Жду с нетерпением нашей очередной встречи, — я обаятельно, лучезарно улыбнулся ему вслед. — А пока… пошли на три весёлых буквы, мудачьё!

Баксан побелел еще сильнее, слившись цветом с серой стеной. Он не стал ничего говорить, не нашел слов. Просто резко развернулся и, подгоняя матом своих побитых, хромающих дружков, поспешно спрятался за углом, растворившись в толпе на проспекте.

Я медленно вздохнул. Адреналин начал медленно отступать, оставляя после себя легкую вялость в мышцах и кристальную ясность ума.

Я развернулся к Эдику. Фарцовщик так и сидел на мокром асфальте, вжавшись спиной в стену, и с абсолютным, первобытным ужасом взирая на меня. Для него свет только что перевернулся с ног на голову.

— Поднимайся, Америка. Война на сегодня завершена. Всем спасибо за внимание, все свободны, — я протянул ему руку.

— Гена… — Эдик, крупно дрожа всем телом, поднялся, опираясь на мою руку, и начал судорожно отряхивать свою испоганенную, грязную вельветовую куртку. — Ты че наделал, сумасшедший? Это ведь Баксан! Они же наглухо отмороженные зеки! Они же возвратятся! Они нас всех тут прикончат, ночью в подъезде попишут! У них банда человек тридцать…

Я достал из кармана мятую пачку «Примы», щелкнул спичкой и закурил, затягиваясь едким дымом.

— Пусть приходят, Эдик. Это уже не твоя проблема. Заканчивай сегодня торговлю от греха подальше и вали домой, приложи к разбитой губе что-нибудь холодное. И не вздумай никому трепаться о том, что тут видел.

Я вышел из сырой подворотни на залитый нежным солнцем проспект. Мимо торопились по своим делам советские граждане, звенели трамваи, пахло свежеиспеченным хлебом. Настроение было непонятным, двойственным. С одной стороны, я только что в одиночку, чисто, как по учебнику, размотал троих опасных уркаганов и жестко защитил свою территорию.

С другой стороны, холодный разум офицера говорил мне правду.

Баксан оказался прав. Их немало. Их целая стая голодных, беспринципных шакалов. Я, при всем своем желании, не могу быть одновременно повсюду. Я не могу клонироваться, чтобы 24 часа в сутки охранять Эдика, патрулировать Универмаг, дежурить возле подъезда Светочки и наблюдать за огромными ангарами плодоовощной базы Вахтанга Шавловича. Одиночка на войне, даже если это терминатор-спецназовец из будущего в молодом теле, обречен на фиаско, если его возьмут числом и измором.

Мне немедленно была нужна армия. Своя собственная, верная и безжалостная армия.

И у меня был только один неиспользованный, сырой резерв. Мои пацаны. Здоровяк Махан, моя бригада, преданный Шуруп, пацаны из общаги. Здоровые, дерзкие, крепкие, но совершенно неорганизованные балбесы, привыкшие махать кулаками на танцах исключительно из-за девчонок или лишнего стакана портвейна.

Их предстояло в кратчайшее время перековать и превратить в жесткую, сплоченную, дисциплинированную боевую группу. В настоящий уличный спецназ, способный не просто сопротивляться криминалу, но и диктовать ему свои условия в каменных джунглях района.

Я погасил сигарету о каблук ботинка, метко бросил окурок в чугунную урну и быстрым, целеустремленным шагом направился в сторону нашего училища. Времени на раскачку, философские думы и долгие ухаживания больше не было. Пора было созывать военный совет в заброшенной котельной за гаражами ПТУ.