«Если на любимой кожаной куртке или портфеле заело металлическую „молнию“, не нужно рвать ее с силой. Вырвете зубья с корнем. Советский человек знает простой выход: возьмите обычный простой карандаш, желательно помягче, вроде 2М, и густо натрите грифелем зубчики замка с обеих сторон. Графит сработает как идеальная сухая смазка. Бегунок заскользит как по маслу. На войне и в жизни всё то же самое: иногда лучше смазать механизм, чем переть напролом».

Маленькие хитрости

. Я вышел из Парка Горького. Внутри всё звенело от холодного лимонада и ледяной ясности. Майор Смирнов сдержал слово. Сейф пищекомбината вскрыт. Прожженные медвежатники Седой и Скрипач парились в изоляторе КГБ. Деньги вернулись государству. А моя гвардия осталась чистой.

Теперь мне предстоял самый опасный танец на минном поле. Я должен явиться к Штерну.

Я поймал такси. Мотор натужно гудел. Я смотрел на заметенные снегом улицы и прокручивал в голове легенду. Штерн умен. Он матерый хищник. Он обязательно начнет искать крысу в своих рядах. Моя задача — направить его паранойю в нужную сторону.

Машина затормозила у знакомой артели инвалидов «Красный кожевник». Я расплатился, поднял воротник куртки и спустился в подвал.

Охрана на входе была на взводе. Двое амбалов шмонали меня так тщательно, словно я пришел на прием к самому генсеку. Они забрали мой складной нож. Я не сопротивлялся. Послушно поднял руки.

Меня ввели в кабинет Льва Борисовича.

Атмосфера в бункере напоминала склеп. Камин не горел. В воздухе висел тяжелый запах валидола и сигарного дыма. Штерн сидел за столом. Лицо его было серым, осунувшимся. Очки лежали на сукне. Он массировал виски длинными пальцами.

У стены стоял тот самый мужик со шрамом. Правая рука Штерна. Он сверлил меня ненавидящим взглядом.

— Пришел, значит, — голос теневого миллионера прозвучал глухо, без привычной бархатцы. — Садись, Гена.

Я сел в кожаное кресло. Расстегнул куртку. Взглянул прямо в глаза хозяину кабинета. Я не прятал взгляд. Я изображал злого, уставшего и слегка напуганного парня, который чудом избежал тюрьмы.

— Рассказывай, — приказал Штерн.

— А что тут рассказывать, Лев Борисович? — я раздраженно повел плечами. — Подстава это была. Гнилая подстава.

Я наклонился вперед. Мой тон был жестким.

— Мой человек перекусил провода. Мы вырубили собак. Седой со Скрипачом зашли внутрь. Мы держали периметр. Всё было тихо. И вдруг — как снег на голову. Без сирен, без мигалок. Из темноты вылетели три тентованных грузовика. Из них посыпалась спецура. Каски, автоматы. Это не менты были, Лев Борисович. Это Комитет работал.

Мужик со шрамом дернулся.

— Врешь, сука! Это ты их сдал! Твои пэтушники ушли, а наши парни попались!

Я медленно повернул голову к шрамованному.

— Фильтруй базар. Если бы я их захотел сдать, мы бы не сидели в сугробе до последнего. Я дал своим команду на отход за минуту до штурма. Чуйка сработала. Я услышал шум моторов и дёрнул своих. Мы ушли через забор и лесополосу. А твои профи там стрелять начали, вместо того, чтобы по-тихому уйти!

Я перевел взгляд на Штерна.

— Лев Борисович, вы сами сказали — охрана куплена, сигнализация с задержкой. Кто знал о времени операции? Я? Нет. Мои пацаны? Нет. Знало начальство комбината. Знала охрана на пульте. Комитетчики ждали именно медвежатников. Они брали их с поличным. Ваших профи провели от самого дома.

Штерн барабанил пальцами по столу. Моя логика была железной. Спецназ КГБ не выезжает на случайные сработки сигнализации. Это была спланированная засада.

— Седой стрелял, — тихо сказал миллионер. — Скрипач в больнице с пробитым легким. Касса уплыла.

Он поднял глаза на меня.

— Почему ты не предупредил их?

— Я не самоубийца, Лев Борисович, — я жестко усмехнулся. — Орать через забор, когда по периметру уже бегут люди с автоматами? Да я бы лег рядом с ними. А у меня пацаны молодые. Я их под пули не подставлю. Мы свою часть договора выполнили чисто. Что касается шухера, то метнули в стекло камень. И попали! А уж с какого перепуга эти двое начали шмалять… То их спросить надо!

Штерн долго молчал. Он взвешивал мои слова. Паранойя подсказывала ему, что крыса сидит выше. В ОБХСС или в директорате комбината. Уличная шпана просто не могла организовать такую сложную многоходовку с привлечением КГБ. Мой статус уличного гопника сыграл мне на руку.

— Ладно, Гена, — Штерн тяжело вздохнул. Одел очки. — Я тебе хотя и не до конца верю, но чую, что ты прав. Менты бы повязали всех. А ты ушел и своих увёл. Молодец. Чуйка — это главное в нашем деле.

Он открыл ящик стола. Достал пачку денег в банковской упаковке. Вытащил несколько двадцатипятирублёвых, протянул мне.

— Здесь аванс. Седой отыгрался. Но свято место пусто не бывает. Мне нужна силовая поддержка. Баксан совсем оборзел. Вчера его урки обчистили мой склад с тканями. Они думают, я ослаб. Что без них уже не могу ничего сделать.

Глаза цеховика блеснули холодной яростью.

— Мне нужно, чтобы ты вырезал эту опухоль. Возьми район под полный контроль. Уничтожь Баксана. Растопчи его банду. Мне нужна тишина на улицах. Справишься — будешь купаться в золоте.

Я взял деньги. Убрал их во внутренний карман куртки.

— Баксан будет отмудохан, Лев Борисович. Дайте мне пару недель.

Я встал и вышел из кабинета. Моя спина была мокрой от пота. Я обвел старого волка вокруг пальца. Теперь у меня был официальный заказ на уничтожение криминальной банды. И финансирование. Мой план работал как швейцарские часы.

* * *

На следующий день я приехал в ПТУ. Жизнь здесь кипела своим чередом. Пахло краской, пирожками из столовой и жженой проводкой.

В коридоре меня перехватил Шуруп. Витька выглядел встревоженным.

— Генка! Тебя комсорг искал. Вельтищев. Злой как собака. Приказал сразу к нему зайти.

Я кивнул. Поправил воротник. Направился в кабинет Комитета Комсомола.

Игорь Вельтищев сидел за своим модным столом. Он курил болгарскую сигарету. Воздух в кабинете был сизым. Увидев меня, он не улыбнулся.

— Закрой дверь, Мордов, — сухо бросил он.

Я закрыл дверь. Присел на стул. Закинул ногу на ногу.

— Слушаю, Игорь Ростиславович.

Вельтищев затушил сигарету в хрустальной пепельнице.

— Гена, ты берега попутал. Что за беспредел творится в районе? Мне в райком звонят из милиции! Твой Экспериментальный отряд превратился в банду громил!

Он вытащил из папки бумагу. Потряс ей в воздухе.

— Участковый Сидорчук пишет рапорты! Вы избиваете людей в подворотнях. Вчера твой Кабан спустил с лестницы двух грузчиков у магазина. Позавчера вы выкинули из пивной компанию работяг. Вы носите красные повязки, а ведете себя как фашисты на оккупированной территории!

Я спокойно посмотрел на него. Игорек трусил. Он боялся за свое теплое место.

— Грузчики воровали дефицитный товар через черный ход, Игорь, — мой голос был ровным. — А работяги приставали к буфетчице и били посуду. Сидорчук пишет рапорты для проформы. По факту на районе упала преступность. Ни одной кражи. Ни одного изнасилования.

— Вы сломали ногу человеку в заброшенной котельной! — взвизгнул комсорг. — Об этом гудит всё училище!

— Этот человек пытался изнасиловать нашу учительницу, — я подался вперед. Глаза мои сузились. — Марину Александровну. Ты хочешь, чтобы я привел ее в райком, и она дала показания? Рассказала, как комсомольская организация закрывала глаза на уличный террор?

Вельтищев побледнел. Упоминание райкома сбило с него спесь. Он сглотнул.

— Марина Александровна? Учительница? Почему она молчит?

— Потому что ей стыдно. А мы решили вопрос тихо. Без милицейской волокиты.

Я встал. Оперся кулаками о его стол.

— Слушай меня, Игорь. Ты получаешь благодарности за снижение преступности среди молодежи. Твоя карьера летит вверх. Я делаю за тебя черную работу. Мои парни рискуют здоровьем. Мы чистим этот город от мрази. Не лезь в мои методы. Просто сиди ровно и выписывай нам грамоты. Иначе я сниму повязки со своих пацанов. И район снова утонет в крови. А тебя снимут с должности за некомпетентность.

Я развернулся и пошел к выходу.

— И да, — я остановился у двери. — Мы вечером играем концерт в ДК Железнодорожников. Аппаратуру мы достали сами. Тексты я утверждать не буду. Приходи. Послушаешь настоящую музыку.

Я захлопнул дверь, оставив комсорга вариться в собственном соку. Бюрократы понимают только язык силы и угрозы карьере.

В коридоре меня ждал еще один сюрприз.

Марина Александровна. Она стояла у окна. На ней был строгий серый костюм, а вот глаза блестели тревожным огнем. Увидев меня, она быстро подошла.

От нее тонко пахло ленинградскими духами.

— Гена… Здравствуй.

— Добрый день, Марина Александровна. Вышли на работу? Как самочувствие?

Она нервно поправила очки.

— Спасибо. Всё хорошо. Я хотела поговорить. Ты не мог бы зайти ко мне сегодня? У меня есть для тебя новые книги. Переводы. Очень редкие.

Мой внутренний радар заверещал. Интеллигентная девочка искала встреч. Она видела во мне грубую, первобытную силу. Эта сила пугала ее и одновременно манила. Классический синдром спасителя.

Я должен был отрезать эту нить. Жестко и сразу. Светочка не простит мне романов на стороне. А подвергать Марину опасности со стороны Баксана было нельзя.

— Марина Александровна, — я сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — Я очень ценю вашу заботу о моем интеллектуальном развитии. Но у меня нет времени на чтение. У меня много физической работы.

— Гена, ты губишь себя! — она всплеснула руками. — Твой ум, твоя глубина… Ты не должен оставаться в этой грязи! Ты должен поступать в институт! Я помогу тебе с подготовкой!

Я посмотрел на нее с легкой грустью. В ее мире всё было просто. Книги, институты, светлое будущее. Она не знала, что я убивал людей в горах. Не знала, что я вскрывал сейфы и пил водку с теневыми миллионерами.

— Грязь, Марина Александровна, бывает разная, — мой голос стал холодным. — Моя грязь реальная. В ней живут люди. И кто-то должен эту грязь убирать. Институты подождут. Спасибо за книги, но я обойдусь. Берегите себя. Вечером по улицам не ходите.

Я развернулся и ушел. Она смотрела мне вслед. Я чувствовал ее растерянный взгляд между лопаток. Жестоко. Зато честно. Я солдат, а не студент-романтик.

* * *

Вечером я зашел за Светочкой. Она заканчивала смену в Универмаге.

В рыбном отделе пахло селедкой и мороженым хеком. Света снимала белый халатик. Увидев меня, она расцвела. Ее щеки порозовели.

Она подбежала. Обняла меня за шею.

— Геночка! Ты пришел!

Я поцеловал ее в теплую макушку.

— Я же обещал. Сегодня наш день. Идем гулять, а потом на репетицию.

Мы вышли на заснеженный проспект. Света держала меня под руку. Снег скрипел под ботинками. Мы смеялись. Я травил ей байки из жизни училища, аккуратно обходя острые углы.

Внезапно она остановилась. Принюхалась. Посмотрела на меня с легким подозрением.

— Гена… А чем это от тебя пахнет?

Я напрягся.

— Чем? Снегом. Куревом.

— Духами пахнет, — она нахмурила аккуратные бровки. — Женскими. Тонкими такими. Не моими.

Черт. Запах Марины Александровны. Я стоял с ней в коридоре всего минуту, но чуткий девичий нос уловил чужой парфюм. Ревность — страшное оружие.

Я не стал оправдываться. Оправдания всегда звучат как вина. Я пустил в ход тяжелую артиллерию — офицерское обаяние и легкую наглость.

Я рассмеялся. Обхватил ее за талию обеими руками. Притянул к себе вплотную.

— Светик. Радость моя. Ты думаешь, я втихаря бегаю по парфюмерным магазинам? Я сегодня полчаса ругался с комсоргом в его кабинете. У него секретарша сидит, духами обливается так, что топоры ржавеют. Провонял весь кабинет.

Я посмотрел прямо в ее глаза.

— Мне кроме тебя никто не нужен. Ты моя единственная русалка в этом океане кильки в томате.

Света фыркнула. Попыталась вырваться, но я держал крепко. Улыбка предательски тронула ее губы.

— Точно секретарша? — она шмыгнула носом.

— Точно. Даю слово комсомольца.

Я поцеловал ее. Долго, крепко. На морозе губы казались особенно горячими. Она обмякла в моих руках. Инцидент был исчерпан. Опыт решает всё.

Мы дошли до старого Дома культуры на окраине. Спустились в глубокий подвал.

Здесь находилось царство Славы Джими. Подпольная студия звукозаписи. Стены были обиты картонными упаковками от яиц для акустики. Пахло канифолью, нагретым пластиком и сладковатым дымом.

Джими сидел за огромным пультом, утыканным тумблерами. Он крутил бобины на магнитофоне «Акай». Волосы стянуты резинкой, круглые очки блестят.

— Пис, чуваки! — он махнул нам рукой. — Проходите. Аппарат греется.

В углу уже сидели мои музыканты. Шуруп терзал бас-гитару. Давид настраивал малый барабан. Чехословацкая установка «Амати», добытая Вахтангом, сверкала хромом.

Света скромно села на старый диванчик в углу. Я достал свою гитару. Воткнул шнур в усилитель. Проверил строй.

— Ну что, Джими. Готов писать историю? — я подошел к микрофону.

— Всегда готов, мэн. Жгите. Пленка пошла.

Я кивнул Давиду. Он отбил ритм палочками. Раз. Два. Три. Четыре.

Я ударил по струнам. Густой, перегруженный фуззом звук заполнил подвал. Это был тяжелый, тягучий рифф. Я решил сыграть вещь, которая идеально отражала атмосферу этого серого, скованного льдом советского времени.

Песня группы «Наутилус Помпилиус». «Скованные одной цепью». Илья Кормильцев напишет этот гениальный текст только в восьмидесятых. Но здесь и сейчас эти слова звучали как откровение.

— Круговая порука мажет, как копоть… — мой голос звучал низко, с оттяжкой. Я пел не для партийных бонз. Я пел для улиц. — Я беру чью-то руку, а чувствую локоть. Я ищу глаза, а чувствую взгляд, где выше голов находится зад…

Бас Шурупа ухал, как метроном рока. Давид лупил по тарелкам с кавказской страстью. Аппаратура Джими выдавала плотный, фирменный звук.

— За красным восходом — розовый закат… Скованные одной цепью, связанные одной целью!

Я рубил аккорды. Я вкладывал в эту песню всю свою злость. На Штерна, на Баксана, на систему, которая заставляла меня лгать любимой девушке.

Слава Джими за пультом качал головой в такт. Его глаза за очками закрылись от кайфа. Он крутил ручки эквалайзера, выстраивая частоты. Света сидела, прижав руки к груди. Она не понимала всего смысла жестоких слов, но она чувствовала сумасшедшую энергетику.

Мы закончили на пронзительной, визжащей ноте. Звук растворился в картонных стенах.

Джими нажал кнопку «Стоп». В подвале стало тихо.

— Чуваки… — прошептал звукорежиссер. — Это атомная бомба. Мы порвем этот сонный город на куски. Я эту бобину размножу. Завтра она будет играть из каждого кассетника на районе. Это шедевр, мэн.

Я вытер пот со лба. Улыбнулся.

— Размножай, Слава. Пусть слушают.

Но наша творческая идиллия прервалась самым грубым образом.

Железная дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге стоял Кабан. Он тяжело дышал. На его скуле краснела свежая ссадина. Куртка порвана на плече.

— Гендос! — рыкнул Серега. — Беда!

Я мгновенно отложил гитару. Музыкант умер. Ожил командир штурмовой группы.

— Докладывай. Коротко.

— Баксановские, — Кабан сплюнул кровь на бетонный пол. — Они приперлись к главному входу ДК. Человек пятнадцать. Трясут студентов. Отбирают кассу. Я одного зацепил, так они толпой навалились. Еле ушел. Баксан там. Орет, что ждет тебя. Говорит, пришел должок за подворотню забирать.

Мои челюсти сжались. Баксан сделал свой ход. Он привел стаю. Прямо на мою территорию. К моей студии.

Я посмотрел на Шурупа. Витька побледнел, но решительно отложил бас-гитару.

— Витя. Давид, — мой голос был спокойным и холодным. — Инструменты не бросать. Сидите здесь со Светой. Заприте дверь изнутри. Джими, выруби свет. Никому не открывать, пока я не подам голос.

Светочка вскочила. Ее лицо исказил ужас.

— Гена! Не ходи! Вызови милицию! Их много! Они убьют вас!

Я подошел к ней. Крепко обнял. Поцеловал в лоб.

— Милиция не успеет, родная. Это мой район. Моя земля. И я не позволю здесь гадить. Жди меня.

Я развернулся.

— Серега. Пошли. Покажем им экспериментальную медицину.

Мы выскочили из подвала. Взлетели по бетонным ступеням.

На улице валил густой снег. Площадь перед Домом культуры освещалась двумя тусклыми фонарями.

Картина была классической. Пятнадцать рыл в телогрейках и куртках стояли полукругом. В центре валялся избитый студент. Из его карманов сыпалась мелочь.

Впереди стоял Толик Баксан. Правая рука, которую я ему вывихнул, была замотана эластичным бинтом. В левой он крутил кусок тяжелой арматуры. Заметив нас, он хищно осклабился.

— О, фраерок нарисовался! С подкреплением! — крикнул уркаган. — Что, Мордов, красная повязка не жмет? Думал, я прощу тебе стенку? Сегодня мы вас будем резать на ремни. Медленно.

Я не стал кричать в ответ. Я не стал угрожать. Я просто засунул два пальца в рот и выдал оглушительный, пронзительный свист. Свист с двумя переливами.

Сигнал сбора.

Из темноты аллей, из-за заснеженных кустов, из-за угла кинотеатра начали бесшумно выходить люди. Моя гвардия. Михан, мотористы, сварщики. Десять человек. Они шли размеренным, тяжелым шагом. Плечом к плечу. Кулаки замотаны брезентовыми лентами. Никаких арматур. Никаких ножей. Только чистая, разрушительная физическая сила.

Они выстроились у меня за спиной. Монолит. Стена.

Баксан перестал улыбаться. Его стая нервно задвигалась. Численный перевес был еще на их стороне. Пятнадцать против двенадцати. Но качество было разным.

— У тебя один шанс, Толик, — мой голос прорезал снегопад. — Брось железку. Падай на колени. Извиняйся. И тогда вы уйдете отсюда на своих ногах.

— Пошел ты! — взвизгнул Баксан, взмахивая арматурой. — Вали их, пацаны! Рви комсомольцев!

Толпа урок с ревом рванула на нас.

Я не отступил ни на шаг.

— Гвардия! В клин! Работаем жестко! — рявкнул я.

Бой начался. Это не было похоже на драки в кино. Это была короткая, страшная мясорубка.

Мои пацаны ударили первыми. Они применяли всё то, что я вколачивал в них месяц в грязном подвале.

Кабан принял на себя двоих. Он ушёл от удара цепью, коротко пробил основанием ладони в челюсть одному. Хруст. Урка рухнул в снег. Второму Кабан всадил колено в бедро — классический «сушняк». Парень взвыл и рухнул, хватаясь за отнявшуюся ногу.

Михан работал как свайный молот. Его свинцовые перчатки дробили носы и вышибали зубы. Он просто пер вперед, сминая сопротивление.

Я пошел прямо на Баксана.

Уркаган замахнулся арматурой, целясь мне в голову. Я сделал скользящий шаг навстречу, сокращая дистанцию. Влетел под удар. Стальной прут просвистел над моей макушкой, обдав ветром.

Я вошел в клинч. Моя левая рука мертвой хваткой впилась в его горло. Я не стал его душить. Я надавил большим пальцем на сонную артерию. Баксан захрипел, его глаза полезли на лоб. Оружие выпало из ослабевших пальцев.

Я подсек его опорную ногу. Мы рухнули в снег. Я оказался сверху.

— Я предупреждал тебя, гнида, — прошипел я ему прямо в лицо.

Мой кулак взлетел и опустился на его скулу. Кожа лопнула. Кровь брызнула на белый снег. Я ударил еще раз. И еще. Методично. Безжалостно. Вбивая в него понимание того, кто здесь хозяин.

Вокруг нас кипела свалка. Но она длилась недолго. Мои парни ломали урок. Баксановская пехота, привыкшая пугать школьников, столкнулась с отлаженной машиной ближнего боя. Удары в пах, в колени, в горло. Никакой пощады.

Через три минуты всё было кончено.

Снег на площади перед ДК стал красным. Урки валялись, корчась от боли, зажимая разбитые лица и сломанные конечности. Трое попытались сбежать, но Михан нагнал их и впечатал в сугроб.

Моя гвардия стояла тяжело дыша. Куртки порваны, костяшки сбиты. У Кабана рассечена бровь. Но они стояли. А враг лежал.

Я поднялся со стонущего Баксана. Вытер кровь с рук снегом.

— Слушайте сюда, упыри, — я обвел взглядом лежащих. Мой голос звучал как гром. — Этот район наш. Эта земля наша. Вы сюда больше не сунетесь. Никогда. Если я увижу здесь хоть одного из вас — сломаю позвоночник.

Я пнул Баксана по ребрам.

— Забирай своих шакалов и уползай. Время пошло.

Урки, постанывая, начали подниматься. Они подхватывали раненых. Баксан встал, шатаясь. Его лицо представляло собой кровавое месиво. Он ничего не сказал. Он сломался. В его глазах был только животный страх.

Они побрели прочь, растворяясь в снегопаде. Жалкие, побитые шакалы.

Я повернулся к своим пацанам.

— Все целы?

— Жить будем, командир, — ухмыльнулся Кабан, слизывая кровь с губы. — Слабоватые они оказались. Только понтовались много.

Я кивнул. Мы одержали победу. Полную и безоговорочную. Район был очищен. Баксан уничтожен как авторитет. Я выполнил заказ Штерна.

Но я знал, что это только начало. Штерн теперь захочет большего. Он захочет использовать нас для грязных дел. А я должен буду загнать его в ловушку майора Смирнова.

Я спустился обратно в подвал.

Постучал в железную дверь. Два коротких, пауза, два коротких.

Дверь с лязгом открылась.

Света бросилась мне на шею. Она плакала, ощупывая мое лицо, куртку.

— Гена… Живой… Слава богу… —

— Я же говорил, родная, — я прижал ее к себе. — Старый солдат всегда возвращается с победой.

Шуруп и Давид стояли бледные, сжимая в руках обрезки труб. Джими нервно курил в углу.

— Выходи, народ, — сказал я. — Концерт окончен. На улице чисто.

Мы вышли в морозную ночь. Снег заметал следы крови на асфальте. Город спал.