Режиссёр осматривал собирающуюся в ресторан здешнюю публику: может, кто-то из этих гомельчан — носитель удивительной истории? Намётанным глазом распознал, что завсегдатаи ресторации — состоятельные фабриканты, торговцы. В первую очередь те, кто открыл предприятия для нужд фронта — вот они и на плаву. Тем более он слышал, что немецкие оккупанты возвращали дома и гостиницы хозяевам, разрешали торговлю…

— Однако прошли те времена, когда русское купечество кутило в обществе цыганских хоров, медведей и девиц весёлого поведения, — глядя на публику, пропел Егозин. — Ходили легенды, что для загулявших купцов плёвым делом было прикурить от «катьки» — сторублёвой ассигнации с портретом Екатерины II.

— Это в столице. Гомельские же торговцы, владельцы фабрик и доходных домов всегда были рачительны. А евреи и вовсе не склонны к прожиганию жизни, — вздохнул Розин.

— И всё же услышу от тебя пару сюжетиков о местной жизни? Да так, чтоб с перчинкой, клюковкой и клубничкой! Чтоб, посмотрев новую мою фильму, публика зааплодировала, а дамочки кричали: «Браво!»

— Сценарий, говоришь. Их есть у меня, как говорят в Одессе. Начну с того, который совсем свежий. Весь город об этом только и говорит. Про любовь. Только учти: это не водевиль и финал у истории совсем не смешной.

— Ну, не томи, я весь внимание.

— Да тут, понимаешь, подселился один немецкий офицерик к одной молодухе. Она женщина сочная и ненасытная, а он — повеса ещё тот! Роман! Бурный и страстный. А у дамочки той кавалер был, она его — в отставку. А он возьми и вспыхни, как сухие дрова в печке. Взялся бы за оружие, да где ж его взять? Он — к подпольщикам, а те как раз готовили взрыв в «Савое», ну он и с радостью: «Хочу участвовать!»

— А те, конечно: «Давай, мы не против».

— Вот-вот. Да только у них там что-то не сошлось. Короче, бомбу они бросили, жертвы среди немцев были, да только офицерика нужного в тот момент в «Савое» не оказалось.

— Вот это сюжетец! Так-так-так. И каков финал?

— Так он, кавалер этот гомельский, раздобыл-таки револьвер. Подкараулил немца, приставил к его голове ствол…

Егозин к тому времени заказал уже графинчик водочки, Ефим резво налил себе, тренькнул о рюмочку режиссёра и со словами «Ваше здоровьице!» выпил, сладко зажмурившись. Потом приоткрыл глазки, наблюдая за гостем. А тот, затаив дыхание, ждал продолжения… Не выдержал:

— Ты меня до белой горячки довести хочешь, каналья?!

— А револьвер дал осечку.

— Тьфу! И это всё?

— Нет, конечно. Тут немцам приказ вышел: конец оккупации, покинуть Гомель. Только на чём домой возвращаться? Накануне они бастующих железнодорожников упекли в тюрягу. Пришлось выпустить. Да ещё и подмаслить. Представляешь, немцы, чтоб им состав приготовили безо всяких там диверсий, без поломок, банкет путейцам закатили!

— Да ты шо? — режиссёр округлил глаза. — Ну и?!

— Ну и погрузились они в вагоны, эшелон тронулся. Все гогочут, ну как же, к своим фрау едут, соскучились. И тут вдруг…

Розин опрокинул ещё рюмочку, между тем лицо режиссёра из розового стало багровым. «Всё, — решил Розин, — пора. А то пришибёт».

— Состав — шух-шух, шух-шух, шух-шух. А гомельский кавалер той дамочки стоит на перроне — видать, убедиться хотел, что ненавистный конкурент тю-тю. А может даже знак какой неприличный немцу показал. Нашим отчебучить этакое — пара пустяков…

Ефим закашлялся — Егозин стал его так дубасить по спине, что тот подумал: «Ну, пора прощаться. С жизнью». Столичный гость понял, что может не услышать финал истории, налил ещё рюмочку, подставил рассказчику ко рту, а когда тот выпил, положил кулаки свои на стол — они у него немаленькие…

— Короче, немец тот увидал кавалера этого, — глотнув воздуха, поспешил закончить Ефим, — и через открытые двери вагона выстрелил.

— И всё? — опять разочарованно произнёс режиссёр. — Ну в такой ситуации попасть маловероятно.

— Через несколько часов гомельский ухажёр в больничке умер, — выпалил Ефим, будто сам срежиссировал финал.

— Вот те раз… Послушай-ка, Лёва ты наш Толстой, а разве выстрел после того, как соглашение о прекращении войны нарушено, не влечёт…

— То-то и оно: на-ру-ше-но! Значит, влечёт. Теперь уже нам надо ответить войной на такие их действия!

— Ты серьёзно? Ну после вина с водкой ты сам сейчас эту войну и начнёшь… Да-с, сюжетец, задери тебя вошь! — Егозин наконец опрокинул свою рюмку, стал активно набивать рот, будто долго голодал перед этим. — Ну, братец ты мой кучерявый…

Розин схватился за макушку: не выросли ли у него волосы? Нет, лысый. Давно уже. Да и кучерявым отродясь не был. Режиссёр продолжил:

— Не, не буду я такую фильму ставить. Массовки огромные. Опять же снимать сцены в ресторанах очень накладно. А бутафория на столах дороже обойдётся.

Режиссёр заказал ещё графинчик водочки, наполнил рюмочки, чокнувшись, остановил свои пятьдесят граммов на полпути ко рту, произнёс:

— Братец мой златокудрый, ты дай сюжетец, чтоб действующих лиц поменьше, а тайны побольше…

— Тогда тебе о княгине фильму снять нужно.

— О какой такой княгине?

— О последней владелице гомельского имения, дворца — Ирине Ивановне Паскевич.

— Об Ирине Ивановне? Которая меценатка? Ну как же, наслышан. Она что, жива ещё? — Егозин явно был поражён.

— Жива, в 1917-м у неё имение отобрали. Или сама отписала — не пытай: точно не знаю. Немцы вернули. Сейчас опять экспроприируют.

— А золотишко? Там же столько добра всякого должно быть!

— Да и про бриллиантик какой-то диковинный поговаривают. Пока всё там, во дворце… Кажется, сейчас её глазной врач Брук приютил у себя.

— Ага, и между ними роман, — обрадованно зашептал Егозин.

— Ты что! Ей же девятый десяток!

— «Любви все возрасты покорны!» — это не просто Пушкин, поверь мне, это закон жизни! — Егозин хлопнул по плечу Розина так, что тот чуть не упал вместе со стулом.

— Вот ты и сочиняй, как хочешь, а мне нечего добавить. Видел её пару раз — ходит вся в чёрном.

— Твоя княгиня — сплошная тайна… Меня это не манит. Потому как многого не знаю. Не люблю мало знать.

Ушла певица, которая исполнила несколько песен, но они её и не слушали. Пианист обрадованно пробежался по клавишам, зазвучало попурри из Моцарта и Генделя…

— Местная достопримечательность — пианист Соломон Майнц. Окончил Варшавскую консерваторию, даёт уроки музыки, — пояснил Розин.

— Ты думаешь, мне судьба подарила встречу с тобой, чтоб ты меня познакомил с этим музыкантом? Красиво играет, но на сценарий не тянет.

— Тогда… тебе нужно снять фильму о певице этого ресторана.

— Та, что ль? Отпела, ушла — мы её даже не заметили. И что в ней такого, чего в московских певичках нет?

Ефим заёрзал, зашептал:

— Не эта, конечно. Приготовься: сейчас выйдет Ирэн.

— Местная звезда кабаре? — Егозин выплеснул иронию и словами, и взглядом, и брошенной на стол салфеткой.

— Она исполнит одну песню, только одну… Никто не видел её лица. И я не знаю её… Есть у меня одно предположение… Пела тут одна в ресторане… В тот день погром у нас был. Она вернулась домой — все лежат: муж, дочь, сын. Мёртвые. Тронулась умом, приходила сюда днём, когда никого нет, пела. Просто так, для себя. Песни — не песни, плачи какие-то. Не выгоняли, но и денег не платили. Через какое-то время появилась тут Ирэн — вся в чёрном, лицо закрыто вуалью. Всегда. Исполняет одну песню и уходит.

Ефим всё это шептал, подсев к Егозину, ему на ухо:

— Вон, у входа в зал стоят несколько человек. Пришли просто послушать её песню.

— Господа, гости нашего города! — обратился распорядитель ресторана. — Знаю: все вы ждёте выхода Ирэн. Вынужден вас огорчить: её сегодня не будет. — В ответ на гул разочарования он улыбнулся и продолжил: — Успокойтесь, это была шутка. У меня сегодня хорошее настроение, потому что никто мне его сегодня не испортил. Пока. Итак, милости прошу: Ирэн!

Вышла женщина в длинном атласном чёрном платье и в чёрной шляпке с вуалью. Лица не видно…