— Вы меня простите, Евдокия Петровна… Ну, в общем, познакомилась я с Вашим сыном…

Узнав, где работает мать Мити, Мария поспешила наведаться к ней в гостиницу «Золотой якорь». Они отошли в сторонку.

— Ну ты чё, в тягостях? Не время сейчас детей рожать и семью заводить, — окинув презрительным взглядом девчонку, грозно ответила Евдокия. — А на моего сына вину не сваливай. Сама должна была свою честь блюсти. Мужики — им чё?! Дай только сладенького отведать!

Мария собралась было бежать, обиженная. И уже повернулась, но услышала:

— Тебя как зовут-то, а? Мария? И чё голову воротишь, Маша? Обиделась? Так я правду сказала.

— Да никакая это не правда! Не было у нас с Митей ничего…

— Ну тогда я чёй-то не понимаю. Замуж хошь? Сынок мой — парень видный, жених хоть куда!

— Так я ж волнуюсь, как бы он сам не пропал.

— Да куда ему пропадать-то? При матери он покамест.

И тут у Евдокии ёкнуло сердце. Что за тёмную весть принесла эта с виду благообразная барышня? Она взяла её за плечи, затрясла:

— Или я чего не знаю? Сказывай! Он с кем-то связался? С бандюками?

— Да он в Красную гвардию записался, воевать с Корниловым собрался.

— Не пущу! Ишь, чё удумал! Не пущу!

Евдокия Петровна вдруг стала судорожно обнимать Марию, будто она её родная дочь, будто это её надо было удержать, не пустить в ненавистные сражения, из которых… Вот нет вестей от мужа… Жив ли он? И сын туда же, в пекло!

— Ты чья же будешь? Мама твоя, говоришь, швея? И ты, значит, тоже. Это хорошо. Ты меня прости, девочка родненькая. Я по мужу все глаза проплакала, а тут ещё этот. Шило у него в заднице! Всё рвётся то в революцию, то в войну! Всё справедливости хочет! Да когда она была?! Испокон веков в России справедливости не было! Только Бог на всём белом свете. Знать, послал тебя ко мне.

— Вот пришла… Люблю я Митяя, потерять его не хочу. Он хороший очень. Таких беречь надобно. Толковый, надёжный, верный.

— Вот и славненько, милая. Мне сон привиделся: птица в клюве несла веточку-весточку. Вот ты и явилась, — Евдокия смахнула фартуком слёзы. — Не слушает он меня. Упрямый, ох, весь в отца! Только ты и можешь его удержать любовью своей.

Мария опустила голову и стала похожа на молодую Богоматерь: скромная, стыдливая, кроткая. «А ведь из неё хорошая берегиня будет, хранительница семейного очага. А я-то, дура набитая, накинулась на неё, не усмотрела, что быть того не может, чтобы эта невинность поспешила в постель — каким бы славным мой сынок ни был», — подумала Евдокия, а вслух сказала:

— Да и он тебя любит, не сомневайся. Его не узнать: летает над землёй, как голубь. Спрашиваю — не говорит. Ан, вон она, голубка его сизокрылая. Не серчай, я же мать. За тебя твоя мать волнуется, я — за сынка. Только ты его не пускай, молю тебя, не пускай. А там… Пусть подрастёт малость… Ну чё загадывать, на всё воля Божья.