Странно, но Митя пришёл довольно быстро, стал собираться на работу, во вторую смену. Заявился с улицы и Колька. Евдокия сегодня была выходная, сварила в печи картошку, поставила чугунок в центре стола, позвала сыновей:

— Ну, мужики, марш за стол, ешьте, пока горяченькая.

И только тогда осторожно спросила старшего:

— Сказывай, чего ты сегодня такой радостный, как медный пятак на Пасху?

— Ma, мне задание большевики дали! — Митю аж распирало от радости. — Поручили агитацию среди молодёжи в мастерских.

— Та-а-ак, это что ещё за агитация? В тюрьму угодить хошь?!

— Ты опять за своё! Кто меня посадит? Сейчас ни у кого нет таких прав!

— Как ни у кого? А у новой власти? Как её сейчас звать-то?… Я запуталась совсем. Временное правительство, что ли? Или Советы?

— Вот то-то и оно. В Советах эсеры и меньшевики, они — предатели революции, поняла? Надо народу глаза открыть: говорить правду о Временном правительстве, которое спелось с Советами.

— И много там таких «умников»?

— Сейчас уже хватает. А раньше… Да я ни бельмеса в политике не понимал. Пока не появился в Гомеле один человек.

— С неба свалился?

— Нет, конечно. Его привезли сюда в арестантском вагоне — ещё в Саратове при отправке на фронт взяли под арест за агитацию против войны.

— Так он из политических?

— Из самых что ни на есть. И вот эшелон с арестантами прибыл в Гомель, тут-то он…

— Сбежал? — предположил Колька, уплетая за обе щёки ароматную картошку.

Митя на правах старшего дал ему подзатыльник. Так всегда делал отец и при этом учил: «Не встревай, когда старшие говорят!» Продолжил:

— Станция была забита: на всех путях эшелоны, солдаты есть хотят, даже кипятку не хватало. Ну солдаты — бушевать, требовать. Прознали: политических везут! Освободили их, повели на митинг. Нагрянул комендантский отряд, началась драка: врукопашную, со стрельбой. Отбили политических, а его спрятали в железнодорожном депо.

— Это чем же он путейцам приглянулся?

— С виду простой такой, а как начнёт говорить — ясно, понятно и по делу — у каждого будто другое зрение: видишь всё за версту.

— А вот народ о таких сказывает: «Говоруны — и денно, и нощно, потому как ничего другого не умеют».

— А вот и нет. Работает сапожником, кстати, обувь начал мастерить с четырнадцати лет. Сейчас в мастерской шьёт обувь для фронта. С виду и не подумаешь, что мозговитый шибко, а он Маркса, Энгельса читал! Это вожди мировой революции, чтоб ты знала, Ленин у них тоже учился.

— Во времена пошли! Сапожники учёными стали!

— Да он и на сапожника не похож. В простой солдатской шинели, но вовсе не простак. Несколько недель в Гомеле, а уже председатель профсоюза сапожников и председатель Полесского комитета большевиков! Быстро наладил работу большевистской партии. Вот увидишь, скоро станет совсем-совсем главным.

— А имя его ты запамятовал.

— Отчего же. Зовут Лазарь Моисеевич Каганович.

— Ну так бы сразу и сказал. Слыхала я, из евреев он.

Евдокия уже и забыла про ту картошку, сидела за столом напротив своего старшего, который успевал и есть, и говорить, — любовалась: какой же он у неё толковый, рассуждает как взрослый. Женился бы, да на хорошей девке, а то будет мотаться в этой революции!

— Да, Каганович из многодетной бедной еврейской семьи, — Митя обрадовался, что мать участвует в том, что слышит от него.

— Но он же будет не за русских — за своих, евреев.

— А вот и нет. Тут на днях в Гомель приехал Либер — лидер Бунда, партия такая еврейская. Ты же знаешь, евреев у нас полгорода. Бундовцы пугают, что большевики против евреев. Так на трибуну забрался Лазарь Моисеич и своим мягким говорком этак: «Тут господа бундовцы говорят, что партия большевиков может учинить погромы. Мы авторитетно заявляем — такой погром уже произошёл. Но только в голове господина Либера. Даже моя бабушка имела больше смелости говорить за революцию на еврейской улице». Обозвал бундовского вождя «жалким лакеем буржуазии», так тот слез с трибуны под улюлюканье, упал, еле поднялся и драпанул.

— Этот Каганович на всё про всё у вас — и в колья, и в мялья?

— Говорю ж тебе, не один он.

— Ну ты ж ещё у него в помощниках! Теперича революция победит, как есть победит: вон у неё сколько бойцов-то!

— Зазря ты так. Может, слыхала про Менделя Хатаевича, Якова Агранова, Петра Богданова?

— Тоже большевики?

— Как и я. Нас уже много. После выступлений Кагановича большевиками стали две тысячи солдат!

— А мне ночей не спать — думай всё: будет ли цел мой сынок в этом мутном водовороте?! Вот были бы у этого Кагановича сыновья — как ты у меня, неужто он их тоже в эту революцию? И не пожалел бы?

— Ну детей у него нет. Пока. А вот жена есть. Мария Приворотская. Приехала вслед за ним в Гомель. Она завсегда с ним.

— И бабу в революцию потащил?! И разве это гоже?

— Гоже, мама, гоже. Мне бы вот такую жену…

— Чтоб по митингам с тобой шастала? А кто ж детей будет рожать?

— К тому времени митингов не будет — будем жить одной коммуной.

— Ты мне больше про это не сказывай! А то не пущу никуда! Раньше все были дети Божьи, а теперь коммуняки, — Евдокия поспешила к иконам в красном углу, стала креститься. — Господи, прости меня, грешную, вразуми сына моего непутёвого. Вот растила-растила — вырастила: не зверь, не рыба и не птица… Коммуняка. Да какая ж за такого пойдёт?

…Как сделать революцию, учебников не было. Каганович воплотил свой метод работы Полесского комитета — деловой и эффективный. Он начал с информационной атаки: сотни агитаторов направил на заводы и фабрики, в воинские части и окрестные сёла. Царившие ранее на митингах меньшевики оказались не готовы к тотальной агитации большевиков.