Они сидели за столом — уполномоченный из района, которого послали в этот дальний колхоз, чтобы, дескать, деревенские мужики не забыли про посевную, и хозяин дома Иван.

Стол был не по-весеннему знатный: краюха житника, посудина подёрнутых синевой груздочков, крынка квашеной капусты, чугунок мелкой проклюнувшейся картошки, сковородка жареного сига, а посерёдке ясно светилась початая макалюха. Девятое мая! Такой день — тут последнее выставишь!

Они только что выпили. Иван крякнул, к еде не притронулся, а похлопал по нагрудному карману, достал мятый, по виду самодельный, портсигар, натрусил в уголок газеты табаку и стал, не торопясь, сворачивать цигарку. Гость замешкался. Закусывать дымом он не привык. Налегать на еду без почина хозяина посчитал неудобным. Вот и занюхивал жгучую горечь хлебным мякишем.

— Ты чего, мил человек? — пыхнул дымом Иван. — Давай не гляди на меня. Ешь. Жарёху попробуй, грибков… Ешь, не стесняйся.

Гость степенно кивнул, дескать, не с голодного острова, но, как ни крепился, к сигу потянулся поспешней, чем хотел.

— Во-во, имай, — одобрил Иван. — В утрах с продольника снял. Свеженький…

Не в силах больше сдерживаться, гость подцепил самый ядрёный кусман и принялся в охотку объедать рыбью хребтину.

О приезжем начальстве говорят: оно прибыло. Что из того, что начальство сам-друг и притопало на своих двоих. Прибыло — и все тут.

Уполномоченный прибыл сюда накануне. Полпути трясся на полуторке, развилки шёл пешком, потом пристроился на попутную телегу, после снова мял ноги… По его расчётам, к месту можно было поспеть до вечерней дойки. Но половодье так перетасовало всю сельскую географию, что добрался только к полуночи. Больше полсуток, выходит, убил.

Мокрый, голодный, — а тут еще ногу напоследок подвернул, — побрёл уполномоченный искать бригадирову избу. К кому же определяться на постой, как не к деревенской власти? Но разыскал — и сам не рад. Бригадир Николай Пискунов лежит в жару. И когда? Накануне сева. Да виданное ли это дело!

Ох, как хотелось уполномоченному высказаться, ох, как хотелось взгреть. И за то, что лёжку бригадир устроил, и за бабки сена, которые затопило на лугу, и за разбитые мосты через неисчислимые ручьевины. Однако сдержался — что с хворого возьмёшь? Тем более в его же доме. Но потом это ему аукнется. Такую припарку поставит, не только лежать — сидеть как забудет!

От ухи, которую выставила хозяйка, гость в запале отказался: во, дескать, как сыт. И тут же пожалел. С утра хлебал одну воду, застольничать было негде. И вот вырвалось.

Злой, усталый, голодный, стянул он раскисшие сапоги да завалился на застеленную ватным одеялом широченную лавку. Однако заснуть толком так и не удалось. То хворому что-то надо было, то мелкота по нужде просилась, то грудничок рёв подымал. Вот хозяйка и шастала туда-сюда. Правда, уполномоченному показалось, что вертелась она, сверкая голыми коленями, больше, чем требовалось — пару раз метнулась, задев его, когда в доме стояла тишина. А тут ещё клопы насели, почуяв свежую кровь…

Короче, поднялся уполномоченный опухший, голова болит, ноги тоснут. Повздыхал, помялся, покривил губы в этакой бодро-благодарственной улыбке да и предложил хозяину: чем, мол, стеснять большое семейство, не лучше ли к кому другому перебраться. Тот и согласился.

— Клавка! — крикнул жене. — Сведи буде к Ивану, — да при этом как-то странно — не то ехидно, не то довольно — крякнул. Ух, как она вскинулась! Ух, как пыхнула жёлтым глазом! Неспроста, видать, шлялась ночью взад-вперед. Ну и баба! Это при живом-то муже! Хотя, ежели прикинуть, какой из него мужик — хилота одна. А она баба ядрёная, статная, хоть и не первой молодости. Вон как из неё всё прёт!

Уполномоченный обулся. Сапоги за ночь так и не просохли. Полы серого габардинового плаща заляпаны глиной. Глянул украдкой на пустой стол — завтрака, ясно дело, не заслужил, — и вышел.

Возле соседней — через проулок — избы сидел на корточках светлоголовый мальчонка — не то щуров дождевых копал, не то отводу торил для лужи. И так он увлечённо трудился, что уполномоченный даже позавидовал: ведь когда-то и у него были такие радости, когда-то и он погонял талые струи — только вот куда, в какие края унеслись-сокрылись те его первые вешние воды?

На крыльцо вышла Клавка.

— Эй, Минька, — крикнула она, — Иван-казак дома, не видел?

Мальчонка, не прекращая занятия, помотал головой — поди разбери, что он хотел сказать, но Клавка переспрашивать не стала.

— Дак сведи давай! — кивнула она на уполномоченного. Вот Минька и свёл.

Теперь провожатый сидел возле опечка и, обжигаясь, кусал ядрёную картофелину. «Ись-то хотце, Минька?» — «Не-а, дядя Ваня». А сам вон как уминает!

Тёплый прилив разбежался по жилкам-протокам, ласково окатил голыш сердца. Уполномоченному сделалось радостно и легко. Кабинетная нервотрёпка, в которой он по молодости лет не имел покуда ни голоса, ни лика, осталась позади. Нервотрёпка посевной ещё не началась. А тут тишина. Урчит, как сытый кот, самовар. Сияет, отражая солнечные блики, посуда. А в приоткрытое окно верхней горенки залетает ветерок. Ах, этот ветерок! Шалый, весёлый, он шуршит резными газетными подзорами, обдаёт волглой свежестью речной излуки, сладкой прелью далёкой лесной опушки и ещё чем-то таким, что накатывает, верно, из-под самого окоёма.

Далеко видать из Ивановой горницы. И всё, что открывается с верхотуры, полнится светлой радостью да согласием: и небо, и земля, и вода. Одно лишь выбивается из этой картины — чёрная вереница баб да старух, которые тянутся вдоль берега в сторону погоста. Вон их сколько, горемык! Но ты жив-здоров. Перед тобой белизной светится бок утрешнего сига. Сияет в посудине весёлая влага. Чего ещё надо!

Круглое лицо уполномоченного заиграло здоровым молодым румянцем. Он довольно огладил мягкие стрелочки усов. При этом ему вспомнилась Клавка. Ясно и четко представилось её большое просторное тело, круглые белые колени, отчетливо виденные в слабом сумраке майской ночи. Но распалять себя он не стал — ещё будет время. А чтобы уверовать в это, помянул про себя прозвище её мужика. Это прозвище мимоходом обронил Минька. Писунок — вот как за глаза звали деревенские своего бригадира Николая Пискунова.

Хмельная сытая волна опять прокатилась по нутру. Уполномоченный поднял глаза, влажно глянул на хозяина. Ему вдруг захотелось поговорить, как-то открыться, показать, что он свой, хотя и при чине, да и вообще… Не знал только, как обратиться. Борода у Ивана сивая, волосы редковатые — ясно, что в годах. Но лицо чистое, светлое. Поди разбери, каких лет. Встречаются в северных деревнях такие мужики. Один старик стариком, а ему едва за тридцать — так его жизнь да собственная глупость ухайдакали. А есть, наоборот, ровесники его уже отвековали, а он не только жив — ещё и по молодухам вовсю бегает.

Размышления уполномоченного нарушил какой-то глухой нарастающий перестук. Окно горенки, латанное зарадужелыми стёклами, задребезжало. В избе вдруг стало темно. Только по закрайкам пробивалась ниточка света.

— Что это? — прянул уполномоченный. Он был не из трусливых. Войны не видал, но в армии вполне сносно выдержал испытание танком, не забыв запустить вслед ему болванку гранаты. Но там всё было ясно — вот железная громадина, вот твой окопчик, вот ты с прилипшими к позвоночнику кишками. А тут одна темень.

Из оцепенения его вывел голос Ивана:

— Но, но!

Потом раздался какой-то шлепок, в избе медленно посветлело, и уполномоченный глазам своим не поверил. В проёме, возвышаясь над окном, стоял аспидно-чёрный бык. Был он столь неправдоподобно велик, так несоразмерно огромен, что казался ненастоящим. Подобное бывает, когда ненароком задремлешь в зале кинотеатра, а потом очнёшься и спросонья переведёшь глаза с головы впереди сидящего на экран. Но тут был не мираж, не порождение плёнки и луча света. Это была явь. Да ещё какая! Вон как она таращилась своим фиолетовым, величиной с заварочный чайник глазом!

— Ах, Арапка, Арапка! Ты что же это людей-то пугаешь? Мы тут, понимашь, День Победы справляем, а он, понимашь, баловство завёл. Нехорошо, паря, нехорошо!

Бык стоял боком. При словах Ивана он опустил голову, упёр рога в землю и раздвоенным копытом стал пропарывать дёрн.

— Эко, что творит, эко, что творит! — не столько, пожалуй, сердясь, сколько любуясь, качал головой Иван. — Прямо-таки плуг двухлемешный. Эдак ты мне всю усадьбу перепашешь!

Бык задумался. Копыто его повисло над развороченным пластом.

— Во-во, — одобрил Иван, — чего гузать-то? Вон Минька, он ить малей тебя, а когда баушка велит — слушается. Правда, Минька?

Минька опасливо выглядывал из-за печки. Рот его был набит картошкой, и в ответ он мог лишь кивнуть. Но бык этого не видел, потому снова вонзил копыто.

— Ладно-ладно, — примиряюще замахал Иван. — Ишь сердитко какой… Давай дак присоединяйся лучше… Я тут тебе крошонок навёл.

С этими словами Иван поднял со скамейки медный таз, прикрытый до того зажелтелой газетой, и выставил его на подоконник.

Бык покосился, окольцованные ноздри его затрепетали, круглый глаз упёрся в пойло.

— Ha-ко крошонок-то… Скусная, паря, штука, — масляно протянул Иван и уже прежним тоном добавил: — Мякай давай…

Бык потянулся.

— Не-ка, паря, — остановил его Иван, — отемнели опять. Давай дак я подержу, — и, подхватив таз, высунулся наружу.

Возле части, где служил уполномоченный, было озеро. Однажды в земных недрах отворилась какая-то заслонка, и на глазах у опешивших солдатиков прорва воды с клокотаньем и рёвом рухнула под землю. Могучее хлюпанье, которое раздавалось за окном, походило на тот водоворот. Только длилось недолго.

Не прошло и минуты, как Иван снова сел на лавку.

— Смякал уже, — кивнул он на пустой таз, а потом опять повернулся к окну. — Целый год, паря, коплю сухарики, а тебе всё на один хамок.

Бык не то благодарно, не то требовательно мыкнул — поди разбери, что означал этот нутряной, подземный вздох. Но Иван, видать, понял:

— Дак ладно давай, я тебя не калю. Обрадел, что ты у меня такой.

Бык воздел голову. Его чёрная стать заслоняла всё заоконное пространство. Даже солнце, казалось, сжалось, попав в развилку его коротких рогов. Вот он был какой!

Уполномоченный глядел во все глаза. Дивился. Любовался. Но ещё больше не верил. Да оно и понятно. Даже Иван, хотя прошло столько лет, до конца не осмыслил эту загадку, а тут сторонний. Как поверить в то, что перечит человеческому разуму!

Иван поднялся, неловко выбрался из-за стола и двинулся в глубину избы. Раздался какой-то стукоток. Гость резко обернулся — что там ещё? — да осёкся.

Давеча, когда они с Минькой вошли, Иван сидел за столом, как раз собираясь приступить к трапезе. Другой бы, скорей всего, поднялся, вышел навстречу, подал руку, взял чемоданишко, показал, куда вешать плащ… А Иван — нет. Рукомойник за печкой, потирало рядом, посуда с инструментом на шестке, садись, ешь. Делать нечего, сел — голод не тётка, сутки, считай, не ел. Однако приём такой изрядно обескуражил. Хотя бы поднялся, руку подал, не переломился бы… Вот он как тогда подумал. А теперь обернулся и устыдился: у хозяина не было ноги, помогал он себе клюкой, это она постукивала.

Иван проковылял к красному углу, потянулся за тусклую божницу, что-то достал и вернулся назад. На стол легла банка из-под монпансье.

— Сейф мой.

Крышка банки была затейливо раскрашена золотистыми узорами и царскими орёликами. Иван открыл её, немного покопался и из-под спуда облигаций, каких-то квитанций и счетов извлёк две медали. Одну из них уполномоченный узнал — «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Такая была у его матери. А другую не разглядел.

— Арапка! — Иван снова поманил быка. Тот скрянулся, горницу опять затопил сумрак. — Буде!

Бык замер. Иван подхватил клюку, навалился на подоконник и стал что-то там делать. Уполномоченный приподнялся. Иван ловил крючком палки шейную перевязь.

— Дак пошто воротишь-то? — пенял он. — Сердишься, что ли?

Бык пробурчал.

— Вон оно что, — голос Ивана опал. — Забыл, паря. Чесно слово, забыл. Походи покуль с бечёвкой, вечером переменю…

Иван, повозившись ещё маленько, выбрался из проёма и сел на место.

— Цепочку, вишь, посулил. Отковал вчерась, да на кузне оставил, — пояснил он. Однако до уполномоченного его слова пока что не доходили. Медаль! Она висела на шее быка рядом с чугунком колокольца! Вот куда он уставился.

— А, — наконец догадался Иван, — это… Его, его… Ты не сумлевайся, мил человек. Ежели бы не Арап, я бы ентой медали не заработал. А вот эта, — он показал «За отвагу», — эта моя, — и пришпилил её на свою стиранную-перестиранную гимнастёрку.

Они помолчали, всяк думал о своем. Бык тоже.

— Ну, дак ладно, паря, — кивнул Иван в окно, — ты пока ступай — скоро на работу пойдём. А мы тут ишо помянем. Добро?

Раздалось короткое глухое урчание. Бык медленно повернулся и, торжественно неся свою великую стать, двинулся в сторону. В оконной раме постепенно заняли своё место речная излука, потом опушка далёкого синего леса, потом череда соседних изб, ближний заулок. И только солнце, ненароком сдвинутое бычьим лбом, оказалось немного правее.

При виде прежней, такой устойчивой картины лицо уполномоченного мало-помалу разгладилось. Блазнится, бывает, человеку, снится несусветное, и так его косоротит — спасу нет. А схлынет напасть — и опять покой да благость осветят его черты.

Окончательно привёл уполномоченного в себя хозяин. Он разлил по стаканам остатки и сказал так:

— Ну, мил человек, ратных мы с тобой помянули, теперича баб да детишков, которые тут околевали. Вечная им память!

Они выпили. Гость потянулся к чугунку. Но на полпути замер. Почему? Да потому, что увидел, как хозяин подцепил со стенки таза раскисший мякиш, оставшийся после быка, и спокойнёхонько отправил его в рот.

Несколько мгновений уполномоченный не шевелился. Он напряжённо прислушивался к тому, что происходило у него внутри: упаси Боже от позора! Но тут, по счастью, раздался какой-то звук. Подобно капле, звук перевесил чашу невидимых весов, и уполномоченный облегчённо вздохнул: пронесло!

Меж тем звук повторился. Потом ещё раз, ещё. Он нарастал, ширился, множился и с каждой минутой обретал новые и новые краски. Не то всхлипы отлетающих птиц, не то шум растревоженной чащи, не то всплески прибоя. Названия этому не было.

— Что это? — опять насторожился уполномоченный. Иван кивнул за окно. Гость навис над столом и вытянул шею.

Возле колокольни, что высилась наискосок от Ивановой избы, застыл, понурив голову, Арап. Ноги его были широко расставлены, хребет вздыблен, а левый бок упирался в серые лиственные венцы. Внезапно между звонницей и телом быка образовался просвет — Арап замер, оторвал грудь от деревянного сруба. Прошло несколько мгновений, звук начал замирать, и бык снова впечатал свою грудь, всколыхнув новую волну.

— Неужто сердцем? — уже не столь удивленно, сколько устало спросил уполномоченный. Иван не ответил.

А звук всё нарастал. Он уже не прерывался, он накатывал широкой волной, напоминая мерный шаг приближающейся колонны. Откуда и куда держала путь эта колонна, было неведомо, но поступь её всё ощутимее пронизывала стены дома и задавала ритм сердцу.

Внезапно в этот неумолчный гул ворвался звон колокола. Точно детский всхлип, он оборвался, не успев возникнуть. Но через миг снова взлетел. Потом ещё раз, ещё, с каждым ударом всё нарастая. И наконец вылился в тягучий набат, который затопил, верно, небо и землю.

Время меж тем перевалило за полдень. Иван стал пристёгивать протез.

— Где ногу-то потерял? — осведомился гость.

— Ногу-то? — Иван сверкнул хмельным куражом. — Да далеко. — И с горькой бесшабашностью добавил: — Воюет моя нога. На Берлин, должно, идёт…

Вышли они молча. Заваливаясь на левый бок, Иван сошёл с крыльца.

— Арапка!

В ответ раздался рык. Иван свистнул, махнул рукой и, уже не оглядываясь, заковылял в сторону речной излуки.

* * *

Река в этом месте делала крутой поворот. Словно бежала, бежала первородная струя, завидела в стороне могучий валун, изумилась этому неведомо откуда взявшемуся среди здешних равнин диву, обогнула его, да все ещё не веря, оглядываясь на порогах, заторопилась дале. Вот так и образовалась эта странная излука — не то узелок на память, не то силок с тайной привадой. Поди разбери, какая мысль была заложена в эту извилину.

С тех пор как это место облюбовали первые в здешних краях поселенцы, немало воды утекло. Русло со временем просело. Поток пробил путь напрямки. И поча — так деревенские называли выемку — стала обсыхать. Правда, по весне она заполнялась, и чёрный валун, что высился посерёдке, бывало, затоплялся по самую маковку. Но спадало половодье — и мель снова принималась душить некогда полноводную старицу.

Так бы, верно, и захирело то место, сойдя на мелководье, а потом затянувшись тиной да трестой, но вмешались люди. В том году, когда они бросили порознь мыкать долю и взялись хозяйствовать сообща, первым делом было решено строить плотину. Цемент добыли в краевом центре. Железа напилили с «американки», как называли полузатопленную, подбитую под деревней интервентовскую баржу. Чертёж прикинул заезжий землемер. И через два лета протоку перекрыли.

Водой, которую обновляли по весне, поили огороды, что сбегали к берегу, точно телята к корыту. Бабы в поче полоскали белье. Старики собирались сюда на беседы. Ребятишки тут ловили пескарей или купались. А если случался пожар, подводы с бочками уже не гоняли на реку, как было прежде, а закатывали — что было гораздо ближе — в почу.

…Плотинка показалась уполномоченному примитивной. На бетонном основании покоилась железобетонная плита, которая была надета на толстенный шкворень, что-то вроде щеколды-вертушки, стоящей в вертикальном положении. «Днепрогэс», — хмыкнул приезжий про себя. Однако вслух высказываться воздержался.

Около перемычки собралось едва ли не все деревенское общество. Даже Клавка со своим выводком явилась. Согнутые деды притащились. Народ явно был настроен на торжество.

Вокруг Ивана вертелись ребятишки. Они оттирали друг друга в стороны и, видать, ждали от него команды. Двоих — того самого Миньку, который был провожатым, и ещё одного мальца — Иван определил на смазку вала. Прихватив шприц с солидолом и масленку, они не мешкая поползли на гребень. Двоим постарше Иван показал на цепи: крючья, которые их венчали, требовалось наживить на серьги, вмурованные в тело плотины. А сам вдвоём с каким-то мужиком взобрался на помост и принялся запрягать быка. Упряжь была необычная, уполномоченный долго гадал, как она называется, и всё-таки вспомнил — ярмо.

Когда все приготовления были закончены, Иван махнул тем, кто подступил слишком близко: прими, прими в сторону. Подождал, пока толпа отпрянет и легонько потянул за недоуздок. Бык заурчал, его могучая хребтина пришла в движение. Цепи, скользнув по камешнику, зашуршали, потом зазвенели, мелко задрожали и натянулись. Толпа замерла. Все глядели на быка. Вены на груди и шее Арапа разом набрякли, белки глаз налились лютой кровью, ноздри раздулись.

— Ещё, милый. Ещё, — шептал Иван. Однако из нутра быка рвалось такое клокотанье, что едва ли он слышал призыв хозяина.

Но вот раздался хруст, потом скрежет, железобетонная громадина сдвинулась. Все обернулись к перемычке: ну-ка, ну-ка! И только Иван не сводил глаз с быка: как-то он, не дай Бог, порвёт жилы, долго ли до беды при такой клади!

А на перемычке с двух сторон из открывающихся щелей стеганули лезвия воды. Потом струи стали толще. Плита и постромки вытянулись в линию. Через створы хлынули два потока. Вот тогда Иван и обернулся.

Вода возле плотины кипела. В ней бешено крутились какие-то поленья, остатки огорожи, клочья сена. А сама она, подобно необузданной кобылице, в буйной гриве которой застряли клочья репея, неслась дальше, и её неистовый гон затягивал и затягивал в бешеную скачку всё то, что попадалось на её пути.

Вода прибывала. Ребятишки, подступившие к самому урезу, с визгом откатывались. А взрослые, глядя на них, улыбались. Много ли было надо для радости уставшему от вековечных забот народу!

Прошло около часа. Вода в поче почти сравнялась с уровнем реки, и кипение возле перемычки стало остывать. Зато внутри водоёма движение обрело центростремительный ход. Вода, толкаемая напором, закручивалась вокруг валуна, снова устремлялась к плотине, и мощный ток речного русла как бы высасывал её через дальний створ. Круговорот этот вынес весь хлам, вымел сор, и вот поча, словно промытое слезами око, устремила свой взор в синее небо.

Иван махнул рукой:

— Затворяем!

Мальцы-помощники тотчас кинулись к плотине. Уполномоченный просто залюбовался, как чётко и слаженно они действовали. Живо перекинули на гребень плотины лестницу, трое перебрались туда, а потом пошло как в цирке: двое держали одного за ноги, тот свесился вниз головой и, погрузив руку по самое плечо в воду, снял крюк с нижней серьги. То же самое — только затем уже, чтобы наживить крюк, — они проделали на дальнем створе. А верхние крючья перекинули с места на место просто играючи.

Тем временем Арап, которого Иван закодолил возле помоста, снова был водворен в упряжку. Иван сунул ему кусок житника, огладил его ноздри, потом обвёл глазами рабочее пространство, проверяя, нет ли каких помех, и потянул за недоуздок. Снова взбугрились бычьи мышцы, снова мелкой до звона дрожью прошибло его задние ноги, снова кровью загорелись глаза.

Человек и бык. Бык и человек. В первую запряжку, пытаясь ничего не пропустить, уполномоченный поминутно озирался, а теперь глядел только на них. Какую великую работу они творили, и сколь тяжкой эта работа была. Хребет и шея быка взмылились, с оскаленных зубов рвалась розовая от крови пена. А человека, хотя он почти не двигался, аж шатало.

Наконец всё было кончено. Иван перевёл дух.

— Раньше-то, до войны, лошадями ворочали, — пояснил он. — А уж лошадей-то в армию угнали — Арапка стал. Так и тянем колькой год…

Уполномоченный зажмурился. Потом тряхнул головой, окинул взглядом заречные дали, лесную опушку, могучий пласт реки, почу, людей, собравшихся сюда — всех этих баб, детишек, стариков — и, как бы приглашая всё живое разделить свой восторг перед дивным творением природы, поднял глаза на быка.

— Откуда эт-то чудо?

— Арап-то? — переспросил Иван, прекрасно поняв, о ком идет речь. — А земля дала, мил человек. — И было в его словах такое, точно и впрямь эти скудные подзолы да суглинки, напружившись, вытолкнули из своего чрева сгусток чернозёма, который — пришла смертная нужда — обернулся быком.