Иногда мне снятся сны – не кошмарные, просто неуютные. В них тёмные коридоры, пыльные бетонные полы, окна без стёкол, из которых видно пасмурное небо и пустыри с высохшей травой. Я брожу по бесконечным одинаковым комнатам и помню, что мне нужно отыскать кого-то, но все встречные люди незнакомы. Я не знаю, где выход, я не знаю, как здесь очутилась – знаю лишь, что кто-то идёт следом, отставая на один поворот, и боюсь обернуться…

В следственном изоляторе на полу вытертый линолеум и потрескавшаяся плитка, а на окнах решётки. Вот и вся разница.

Я хочу проснуться.

Полицейские вежливы, даже внимательны. Наверное, потому, что я без вопросов делаю что скажут. Какая-то часть меня цинично ухмыляется, мол, мальчики просто боятся опасной ведьмы и не хотят неприятностей, но мне почему-то хочется думать про соблюдение прав задержанных, законность, справедливость и всякое такое. К тому же устроить неприятности кому бы то ни было я уже не в состоянии.

Часы на стене показывают половину второго. Государственный защитник, совсем молоденькая девочка, нервничает больше меня. Я односложно отвечаю на вопросы, хотя и знаю, что ей-то нужно рассказать все подробности. Беда в том, что вспоминать подробности мне сейчас не хочется, совсем не хочется, потому что если я буду вспоминать, то меня накроет истерика, а эта долбаная магия…

Нет, не думать.

Магия надёжно заперта – сразу по прибытии меня осмотрел врач, взял кровь для анализа и сделал нужный укол. Наверное, нужный. Во всяком случае, согласие на медицинское вмешательство я подписала не глядя. Юрист во мне тихонько матерится, но это неважно, главное, что дар молчит, и девочка-адвокат ничем не рискует, и парни за дверью тоже.

Бездумно пялюсь в столешницу. Мои руки на тёмном дереве кажутся совсем белыми и хрупкими, цепочка между браслетами наручников сверкает в холодном свете лампы. Совсем недавно читала Пратчетта, и один из его героев уверял, что нужно быть очень вежливым со стражами порядка, потому как, если ты сам протянешь руки, это гарантирует, что их не скуют за спиной, что было бы весьма неудобно. В чём смысл наручников в моей ситуации, понятия не имею.

Начинаю перебирать звенья цепочки, они брякают по столу. Адвокат умолкает на полуслове и нетерпеливо вздыхает:

– Екатерина Павловна, вы ведь понимаете, что происходит?

Конечно, понимаю, дорогая моя. Я убила человека. Снова.

Успокоительное мне тоже дали, но истерическое хихиканье пробивается сквозь равнодушие и сонливость. Хочется кричать, хочется плакать, хочется царапать стены ногтями – судя по состоянию краски, кто-то до меня этим уже занимался.

Хочу домой.

С трудом фокусирую взгляд на бейджике адвоката:

– Анна Игоревна… Я плохо себя чувствую. Можно перенести наш разговор?..

Вместе с последним словом с губ срывается всхлип. Я не могу больше разговаривать, не могу здесь сидеть, заприте меня где-нибудь и дайте уже побыть одной, чтоб вас всех!..

Гошка, свернувшийся клубком в тесной проволочной клетке, вскидывает голову и тихонько свистит. В тюрьму драконам тоже можно, но так, чтобы не доставлять проблем окружающим. Он и не доставляет, сидит тихонечко, разве что иногда вскидывается и начинает крутить головой, будто кот, следящий за мухой. Я припоминаю, что в канцелярии он вёл себя похоже, но тут же запрещаю себе вспоминать и пытаюсь улыбнуться.

Губы словно одеревенели.

Анна Игоревна неуверенно пожимает одним плечом и принимается листать кодекс, пестреющий цветными закладками. Я пытаюсь вспомнить что-то из лекций по уголовному процессу, но их у нас было немного, а то, что запомнилось, выветрилось из головы сразу после зачёта, тем более что по работе мне это совершенно не нужно. А вот адвокат по уголовным делам наверняка скоро запомнит все эти сроки, нормы и права с обязанностями…

– Вас должны допросить в течение суток после задержания и в моём присутствии, – произносит она наконец. – Я могла бы попросить капитана провести допрос сегодня, и потом можно попробовать убедить его позволить вам уйти домой на ночь, под расписку, естественно…

Я резко перестаю хотеть домой. Потому что шеф наверняка уже сообщил обо всём родителям, и они приедут, а я…

Зажмуриваюсь и сглатываю:

– До результатов экспертизы мне лучше… побыть здесь.

Адвокат неодобрительно вздыхает, потом чем-то шуршит:

– Результаты экспертизы в самом лучшем случае будут завтра к обеду… ну ладно, как скажете. Я постараюсь зайти с утра, мы всё обсудим и решим, что говорить на допросе, хорошо?

Я чувствую, как тёплая ладонь касается моих пальцев, и открываю глаза. Адвокат тут же отдёргивает руку, но слегка наклоняется ко мне и даже пытается улыбнуться.

– Пока нет никаких доказательств, что в смерти Ильиной виноваты именно вы, – говорит она неожиданно твёрдо. – А презумпцию невиновности никто не отменял. Держитесь за это.

Я молча киваю и слежу, как она убирает в папку бумаги, застёгивает сумку, идёт к двери, переговаривается с охранниками. Так же молча встаю, когда рослый парень в камуфляже произносит: «Платонова, на выход». Молча иду за ним, зная, что второй где-то за спиной, и плитка под ногами позвякивает отколовшимися кусочками, а линолеум глушит шаги, а на зарешеченных окнах блестят обрывки новогоднего «дождика».

Снаружи снова валит снег.

Я хочу проснуться.

* * *

А на ужин в тюрьме макароны. С тушёнкой.

Гошка от них воротит нос, и специальный корм в отдельной мисочке ему нравится ничуть не больше – наверняка самый дешёвый. Меня уже предупредили, что за содержание дракона будет выставлен отдельный счёт, ибо государство обязано обеспечивать всем необходимым преступников, а не их домашних питомцев. Но корм, по крайней мере, есть, а клетку разрешают открыть – при условии, что я сама буду отвечать, если дракон кого-то цапнет.

Опасения, что меня тоже посадят в условную клетку с решёткой во всю стену, как показывают в кино, не оправдались: тут все стены нормальные, и дверь тоже, хотя и с решётчатым окошком. В камере стоят три железные двухъярусные кровати, под окном – стол со скамейкой, уголок с «удобствами» отгорожен невысокой стенкой. Напротив через коридор такая же дверь, за ней сидят какие-то нетрезвые мужики, которые при виде меня бурно радуются: пытаются знакомиться, пошло шутить и требуют «выглянуть в окошко». Я забиваюсь в дальний угол, который не просматривается сквозь решётки, и слышу, как один из моих сопровождающих что-то говорит «соседям». Пьяный голос удивлённо уточняет: «Че, правда? Офигеть!»

«Наверняка опасной ведьмой пугает», – думаю зло. Очень стараюсь не скрипеть зубами и ни на кого не смотреть, пока второй охранник снимает с меня наручники.

– Придержите зверя, – просит он, вынимая из кармана тонкий ошейник с длинной цепочкой.

– Он не кусается, – говорю машинально.

Полицейский хмыкает:

– Я тоже всем так говорю, когда гуляю с доберманом. Почему-то не верят.

Он с сомнением разглядывает драконью шею, потом застёгивает тонкое металлическое кольцо поперёк Гошкиного пуза. Тот удивлённо крутит мордой, пытаясь понюхать непривычное украшение. Полицейский цепляет второй конец цепочки к стоящей на столе клетке, улыбается и выпрямляется.

– У нас тут в основном вот такой контингент, – говорит он, кивая в сторону коридора, и мне слышатся извиняющиеся нотки. – Вы не бойтесь, к вам мужиков не посадят, а эти в целом смирные, и дежурный рядом, если что.

Не хочу представлять себе это «если что».

– Спасибо, – выговариваю хрипло.

Он чуть приподнимает брови, потом кивает и удаляется. Я слышу, как в замке поворачивается ключ, выжидаю полминуты, а потом стягиваю сапоги и с ногами влезаю на койку. Заворачиваюсь в серое шерстяное одеяло, прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и чувствую, как Гошка, звеня цепочкой, влезает мне на плечи и затихает.

Не хочу думать. Ни о чём.

Успокоительное всё-таки действует, я успеваю задремать и проспать часа три-четыре. Потом приносят те самые макароны и горячий чай, и я потихоньку пытаюсь соображать о случившемся.

Получается плохо.

Нельзя было идти на конфликт, нельзя было ругаться, нельзя было поддаваться на провокацию этой… Нет, я даже мысленно не могу назвать имя и не разреветься. Стискиваю зубы, запрокидываю голову, нет, не сейчас… Я ни в чём не виновата, и ничего такого я не хотела, и да, разозлилась, но нет, у меня даже мыслей не было, чтобы решить проблему настолько радикально. Да, она дура и стерва… была, во всяком случае, но ведь это не повод!

«Ты просто меня терпеть не можешь, – звучит в голове знакомый капризный голос. – Как в школе…»

Как в школе.

Закрываю лицо ладонями. Со школы прошло столько лет, а я…

Всё ещё её ненавижу.

Как тогда.

Больше, чем тогда, потому что сейчас она устроила мне куда большие проблемы. А презумпция невиновности – отличная вещь, которая работает с другими людьми, вот только договориться с собственными комплексами куда сложнее.

Интересно, сможет ли Сашка теперь сказать, что меня не боится?

Я вот боюсь.

* * *

От размышлений меня отрывает шум в коридоре: визгливые женские голоса поют, хохочут и огрызаются на охрану. А потом дверь распахивается настежь, и камеру заполняет цыганский табор: цветастые юбки и платки, звон украшений, смех, запахи дыма, духов и алкоголя. Тут же становится шумно и тесно, мужики напротив оживляются, три смуглые девицы помоложе бойко им отвечают через окошко – я понимаю в лучшем случае половину слов, не считая мата. Охранник что-то рычит насчёт порядка, но кто б его, беднягу, слушал…

– Ай, красавица! – замечает меня старшая из цыганок, высокая полная тётка в зелёном платье и распахнутой шубе. – Чего одна сидишь, грустишь? А хочешь, на любовь погадаю? Всё-всё узнаешь, Маргарита врать не будет!

Она широко улыбается, демонстрируя зубы – через один золотые. Меня окутывает облако духов, и в запахе чудится что-то про джунгли и диких зверей. Я морщусь и плотнее заворачиваюсь в одеяло:

– Не надо, спасибо.

Она, не слушая, плюхается рядом. Я отвожу взгляд, кажется, на них лучше не смотреть, и не вступать в разговор – загипнотизируют, выманят ценности. Хотя из ценностей у меня с собой только дракон и есть, сумку со всем содержимым, включая телефон, я ещё по приезде сдала «на хранение».

Гошка высовывает нос из-под одеяла и тут же получает свою долю внимания.

– Ай ты какой хороший! Ай, славный! Бахти, ты гляди – будет тебе друг, не скучно будет!

Я только сейчас замечаю у неё на запястье браслет с цепочкой, уходящей под шубу. Гошка боязливо принюхивается, а цыганка извлекает на свет своего питомца – он пухлый, белый и красноглазый, размером чуть больше крысы, и мордочка вытянута по-крысиному. Потенциальным другом он не интересуется совсем, сворачивается клубком на хозяйских ладонях, зевает, демонстрируя полную пасть тонких острых зубов, и укрывается короткими крылышками.

Цыганка укоризненно тычет его пальцем в пухлый бочок:

– Эй, не спи!

Дракон издаёт короткое ворчание и сворачивается плотнее. Удивительно, как можно спать в таком шуме – девицы у двери уже поют хором. Хорошо поют, даром что пьяные, даже мужики затихают.

– Ему не холодно? – интересуюсь я. Чешуя у Бахти только на спине и хвосте, бока и пузо лысые, как у сфинксов. Лапки он поджал под себя, и мне их не видно, но одного взгляда на свернувшееся существо хватает, чтоб появилось желание укутать его потеплее.

– Не бойся, красавица, он парень горячий! Потрогай, а?

Маргарита роняет питомца на колени, ловит меня за руку и прижимает ладонь к драконьему боку – тот и впрямь тёплый, как кружка с горячим чаем, и бархатистый. Гошка ревниво фыркает и суётся поближе, на меня извергается целый водопад слов, из которых я смутно соображаю, что имя «Бахти» означает «счастливый» или «удачливый», а цыганки мирно гуляли, никого не трогали, а менты, ах-ах-ах, придрались к девочкам, слово за слово, сунули в машину, запихнули за решётку… Я машинально киваю, не особенно вслушиваясь, Гошка, звеня цепочкой, взбирается мне на плечи, я глажу Бахти кончиками пальцев – удивительно приятный на ощупь зверь…

– Ты не убийца, – неожиданно чётко и безо всякого акцента говорит Маргарита. Я чувствую жёсткие пальцы на запястье, вскидываю голову, встречаю её взгляд, и она серьёзно повторяет: – Не убийца. Я видела глаза убийц, девочка, у тебя не такие.

Я пытаюсь освободиться, но не выходит. Цыганка переворачивает мою руку ладонью вверх, тычет в неё длинным наманикюренным ногтем.

– Страх вижу, – продолжает она. Пение словно отодвигается на задний план, я слышу каждое слово. – Силу вижу. Огонь вижу, но не смерть. Нет её рядом с тобой, и нет на тебе вины.

Я ошалело хлопаю глазами и снова пытаюсь высвободить руку. Маргарита поднимает голову, и я запоздало вспоминаю, что не надо смотреть в глаза. Но смотрю – у неё глаза тёмно-серые, строгие, и от этого взгляда по спине бегут мурашки. Гошка негромко рычит. Бахти как ни в чём не бывало перебирается на мои колени и сворачивается уже там.

– Говори, – велят мне, и я чувствую, как слово отдаётся в голове вибрацией. А потом…

Говорю. И думаю.

Про школу.

… Тот всплеск был куда сильнее нынешнего, и всё-таки из двух десятков человек пострадал только один, у которого и так были проблемы со здоровьем. Алёна стояла рядом, но с нею ничего не случилось…

Про зелье.

… Этикетку на флакончике я так и не разглядела, но Алёна всё-таки испугалась, когда он выкатился. Нужно рассказать следователю, чтобы изготовителя могли отловить, аллергия как у Сашки – вещь редкая, но вдруг ещё кому-то не повезёт?..

Про скандал.

… Мы поругались при свидетелях, я почувствовала присутствие магии – это все имеющиеся факты, и для обвинения их недостаточно. Я же юрист, чтоб меня, нужны доказательства, нужна экспертиза! Я официально признана не опасной для окружающих, я прохожу обследование раз в год, а пропущенный укол повлиять ни на что не мог – инструкция к препарату допускает плюс-минус пару дней при приёме…

Пальцы на моём запястье разжимаются. Маргарита улыбается ласково, как маленькой девочке, а потом гладит меня по голове.

– Дурочка, – говорит она насмешливо. – Ай, дурочка молодая, неопытная, сама себя боится, силы своей не знает…

Веер карт с чёрными рубашками ложится на зелёный подол. Цыганка выхватывает несколько штук, показывает мне по одной:

– Это ты, видишь? – Бубновая дама смотрит на меня с лукавой полуулыбкой, склонив голову к плечу – золотистые косы, точёный носик, в тонких пальцах цветок. – Светлая, но глупая. Учиться надо, думать надо, принимать себя надо, какая есть – иначе до беды недалеко!

Я передёргиваю плечами – реклама курсов по овладению даром мелькает в ленте регулярно, но где гарантия, что там действительно чему-то научат? Возразить не успеваю, мне в лицо тычут следующую карту. Король треф глядит в сторону, будто ему до меня и дела нет, в правой руке меч, левая на кромке щита, и кольчуга выглядывает из-под алого плаща. Сразу видно – человек делом занят…

– Князь будет с тобой говорить ласково, убеждать и уговаривать. Не верь, не соглашайся, Князь себе на уме, о своей выгоде думает! А ты – не его, ты наша!

Задать вопрос я не успеваю тоже. Маргарита ворошит карты, выхватывает одну, смотрит на неё задумчиво и тут же прячет. Я успеваю увидеть, что это тоже дама, черноволосая, с зелёным покрывалом на голове – того же цвета, что юбка цыганки.

– Вот сюда смотри! Вот твоё!

У бубнового валета на руке сидит птица, а ухмылка кажется такой знакомой, что теплеют щёки. Цыганка расплывается в улыбке и грозит пальцем:

– Твой-твой, всё вижу! Судьбу не обманешь, не спрячешься, сама глупостей наделаешь – самой и отвечать придётся.

Она сгребает карты одним движением и прячет, будто бы их и не было. Я мотаю головой, пытаясь сосредоточиться, глупо верить на слово незнакомой тётке, надо расспросить, и в гадания я тем более не верю, но вдруг…

Глаза начинают закрываться. Я отчаянно пытаюсь проснуться, но меня щёлкают по носу.

– Спи, – приказывает Маргарита, и я медленно, словно сквозь кисель, опускаюсь на подушку. – А мы тебе споём…

Что она говорит дальше, я не понимаю, но песня цыганок вдруг становится громче, а потом обрывается. Спустя несколько секунд тишины я слышу звон и новую песню и разбираю слова «наша» и «ведьма», но спорить уже не могу, а мелодия такая красивая, и голоса звучат так невероятно, что захватывает дух и хочется плакать. Я прижимаю к себе Гошку…

И отрубаюсь.