Я перечитал записку Молчуна несколько раз, пока буквы не начали расплываться перед глазами от усталости. В общем-то, подозревал, что нечто подобное должно произойти. Им нужно подробное конспектирование — хотят знать всё, что происходит в моей голове: что я делаю, а главное — почему. Все внутренние смыслы, логику, последовательность шагов.

И это… это больше всего угнетало. Хотят оставить кнут, но при этом научиться «договариваться». Вот только я не знал, возможно ли это в принципе. Может ли договориться с драконом тот, у кого внутри всегда сидит страх и готовность в любой момент решить всё силой? Разве истинное сотрудничество не начинается там, где кончается угроза? «Драконы видят суть» — Тила права. Если ты протягиваешь руку, а за спиной прячешь железо, для них ты остаёшься врагом, как бы тихо ты ни гудел.

Я тяжело вздохнул и взглянул на Молчуна. Тот стоял у стола, замерев в ожидании, и в свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Понял, Молчун. Я знал, что рано или поздно они придут за «рецептом».

Прижал к себе выбранные свитки — те, что про Мглу и древнюю географию Асгара.

— Хорошо. Завтра после выгула я отвечу на твои вопросы. На то, что смогу объяснить словами.

Молчун заметно помялся, переступив с ноги на ногу. Было видно, что ему самому неловко выступать в роли кланового писца-дознавателя, но в глубине глаз заметил тот самый блеск — почти детское любопытство. Он ведь десять лет бился об эту стену, и теперь, когда в ней появилась брешь, то хотел рассмотреть всё до мельчайших деталей. Наверняка самому до смерти хотелось, чтобы у него получалось так же.

— Я возьму это, — показал на свитки в своих руках. — Прочту и сразу верну. Спасибо.

Молчун быстро кивнул и мазнул ладонью из стороны в сторону — мол, никаких проблем, бери что хочешь. Я уже собрался уходить, но мой взгляд снова зацепился за его алхимический стол. Все эти колбы, реторты, едкий синий пар… Я развернулся.

— Слушай, — кивнул на его инструменты. — Расскажи, что ты тут варишь? Все эти травы, порошки… Для чего они? Может, я и здесь найду для себя что-то полезное?

Молчун замер, медленно перевёл взгляд на стол, потом на меня — лицо на миг стало совсем непроницаемым. Парень неопределённо повёл головой, замахал руками в каком-то рваном и отрицающем жесте. Что-то типа: «Нет-нет, это другое, тебе это ни к чему». Даже сощурился, будто пытался закрыться от моего вопроса.

Мне стало по-настоящему интересно.

— Да? А что это все таки? — спросил с улыбкой, стараясь не звучать угрожающе. Простое любопытство коллеги, не более.

Но Молчун только отмахнулся. Резко, почти грубо, как будто я полез в его грязный секрет.

Я нахмурился. Хотел было настоять, спросить прямо — профессиональное чутьё подсказывало, что за этими склянками кроется нечто не совсем «этичное». Может, он готовит сонный яд для стрел Бычьей Шеи? Или какие-то стимуляторы, чтобы драконы дольше не падали от усталости во время ломки? Откуда мне знать, какую ещё функцию он выполняет в Клане, чтобы оставаться полезным.

Но я вовремя прикусил язык. Обещал ведь, что не буду лезть к нему с расспросами. У каждого здесь своё дно и способы на нём удержаться.

— Ладно, — поднял свободную руку в примирительном жесте. — Это твоё дело. Завтра поговорим о дрейке.

Кивнул на прощание и вышел из дома, оставив парня внутри.

На улице по-прежнему морозно. Ветер в нашем переулке стих, но холод пробирался под рубаху, напоминая, что я всё ещё Закалённый лишь на первом круге. Свернул направо, прижимая локтем книжную добычу к груди. Снег под сапогами хрустел как-то особенно звонко в сумраке зимы.

Дошёл до двери. Освободил одну руку, прижимая свитки подбородком, чтобы не рассыпать. Достал из кармана тяжёлый железный ключ. Вставил в замок, который уже успел выучить: сначала нажать, потом провернуть со скрипом, преодолевая сопротивление старого механизма. Дёрнул дверь на себя.

Замок щёлкнул, петли жалобно взвизгнули, и я, наконец, зашёл внутрь. Свой дом. Свои четыре стены. Здесь пахло пылью и остывшим камнем, но для меня это лучший запах на свете. Я захлопнул дверь, отрезая себя от Клана, цепей и внимательных красных глаз Пепельника.

В доме было темно — хоть глаз выколи. Единственное оконце, больше похожее на узкую щель в камне, сейчас не давало даже серого отсвета, затянутое плотным пузырём. Я наощупь дошёл до каменного выступа, служившего мне столом, и свалил туда всю книжную добычу.

Чиркнуло огниво. С третьей попытки искра поймала сухой мох, и я поспешил зажечь масляную лампу. Крошечный огонёк задрожал, выхватывая из темноты серые стены моего убежища. Времени и масла в обрез, так что сразу принялся за очаг. Раздувать торфяные брикеты — то ещё удовольствие, они дымили, сопротивлялись, но в конце концов по камням поползло ленивое оранжевое тепло.

Я потушил лампу. Экономия способ выживания. Уселся на пол перед очагом, подложив под задницу скатанное шерстяное одеяло, чтобы не застудить почки о ледяной камень. Кости ныли, глаза слипались, требуя немедленного сна, но зуд в руках был сильнее. Мне нужно понять, где я нахожусь на самом деле.

Наспех перекусил кашей, затем потянулся к самому массивному свитку — тому самому «Сказанию об Асгаре». Система в своё время выдала мне пакет «Знаний о мире», но то были сухие факты, загруженные в мозг, как таблицы и обрывочные воспоминания. Сейчас же хотелось увидеть это глазами местного человека, прочесть то, чему учат здешних мастеров.

Развернул пергамент. Кожа была старой, пахла пылью и чем-то сладковатым, вроде сушёных яблок. Текст шел вперемешку с грубыми картами, нарисованными углем и охрой, но на удивление подробными.

«…и нарекли Асгаром земли те, что ныне под Пеленою спят. Ибо было время, когда Мгла не смела подниматься выше корней старых дубов, и люди владели долинами столь обширными, что всадник скакал луну от края до края, не видя гор…» — гласила первая цитата.

Я листал дальше, пропуская поэтические причитания о потерянном рае. Меня интересовали факты. На одной из схем я нашёл наш регион — Восточные Хребты. Длинная, извилистая линия, похожая на костлявый палец, указывала на узкую полоску суши, зажатую между глубокими провалами. Гребень Хребта. Место, где стоял наш Клан.

«Гребень Хребта суть восточный предел Империи, земля бесплодная и ветреная. Ниже 2000 локтей здесь Пелена стоит вечно, и твари из неё поднимаются столь лютые, что даже виверны стаями уходят выше…»

Значит, мы на самом краю. Глухомань, пограничье. Изоляция Клана теперь стала понятнее — мы сидим на мусорной куче мира, куда Империя сбрасывает всё, что ей неудобно держать под боком.

Я придвинулся ближе к огню, вглядываясь в карту соседних территорий. И тут меня кольнуло. В одном из «купленных» у Системы воспоминаний был город. Большой, шумный, с торговыми рядами и взлётной площадкой, где одновременно могли отдыхать десятка три дрейков. В памяти всплыло название: Нижний Порог.

Я начал искать его на карте Молчуна. Палец скользил по неровностям пергамента, минуя «Мёртвые Пики» и «Долину Семи Ветров». Вот оно.

«Нижний Порог — вольные торговые ворота на стыке Срединных Гор и Восточного Хребта. Высота: 2700 локтей. От Гребня Хребта отделён Великим Разломом. Путь по воздуху — пол дня на добром дрейке. Путь пеший по мостам и тропам — не менее седмицы, коль погода позволит…»

Неделя пути. Совсем рядом по меркам этого мира, и в то же время — бесконечно далеко для бесправного подмастерья. Нижний Порог был узлом, через который проходили все караваны. Если я когда-нибудь решусь на побег, это единственный логичный пункт назначения. Там можно затеряться, там можно найти работу, там… там есть жизнь, отличная от лязга цепей в загонах.

Я сопоставил границы. Клан Железной Узды находился в своеобразной «серой зоне». Формально — земли Империи, фактически — автономия, зажатая между имперскими амбициями и территориями Свободных Племён, которые начинались сразу за Великим Разломом. Моё родное племя Чёрного Когтя находилось ещё дальше на восток, в суровых высокогорьях, куда имперцы совались только крупными карательными отрядами.

Значит, я заперт на узком перешейке. С одной стороны — Мгла, с другой — горы, подконтрольные Клану, впереди — неделя пути до цивилизации, а за спиной — племя, которое меня отвергло.

Я закрыл глаза, чувствуя, как тепло от очага расслабляет мышцы. Картина мира стала объёмной. Это уже не просто обрывки воспоминаний, это территория с историей и географией. Мой «дом» теперь имел координаты на карте утонувшего мира.

Листая пожелтевшие, ломкие страницы, я наткнулся на нечто, от чего сонливость мигом выветрилась, уступив место азарту. Это даже не свиток, а ворох разрозненных листков, исписанных разными почерками — видимо, Молчун собирал свидетельства мглоходов и обрывки дневников тех, кто спускался в Пелену и умудрился вернуться. А может не Молчун, а кто-то до него.

Там, в паре часов пути на восток по кромке Хребта, под слоем Мглы, находилось место, которое называли «Святилищем Безмолвного Крыла».

«…где утёс изгибается подобно сломанному когтю, в десяти верстах от Врат… покоится Храм Бога-Дракона. Камень там исходит стоном, а земля зияет старым Разломом. И хоть рана мира затянулась с веками, дыхание Бездны всё ещё сочится сквозь щели…»

Я вчитывался в неровные строки, сопоставляя их с корявой зарисовкой на полях. Разлом. В этом мире это слово имело двойное значение. Это не просто овраг, а метафизическая трещина, из которой тянуло «Первородным Резонансом». Для обычного человека это верная смерть — разум выгорал за секунды, но для Закалённого, чьё тело уже начало перестраиваться под воздействием Мглы, такая «утечка» могла бы стать мощнейшим ускорителем.

Похоже на попытку заправиться авиационным топливом, имея движок от старого трактора (грубо говоря). Риск взорваться — огромный, но если выдержишь, проскочишь круги Закалки за недели, а не месяцы и годы.

«…сила там плотная, густая, аки патока. Она вливается в жилы, заставляя кровь петь. Тот, кто выстоит у края Разлома глоток времени, обретёт крепость камня и ярость бури…»

Я примерно прикинул по ориентирам. Час пути по «берегу» — по кромке на высоте двух тысяч метров. А затем… затем нужно уходить вниз. Метров на триста в глубину Пелены. Минут десять хода по мёртвым скалам во враждебной среде. Мой нынешний предел — восемь-десять минут в верхних слоях, а там, внизу, давление и концентрация Мглы совсем другие.

План безумный и самоубийственный, но он давал шанс перестать быть «полезным инструментом» Пепельника и стать кем-то, с кем придётся считаться.

Дрожащими от возбуждения и усталости пальцами достал угольный грифель и чистый лист пергамента — перерисовал карту Молчуна, копируя каждый изгиб тропы и каждый ориентир: «Три Брата» — три характерных скальных пика, «Глотка Ветра» — узкое ущелье, где Мгла всегда завихряется воронкой. Свитки придётся вернуть, а эта бумажка должна остаться у меня.

Когда последний штрих был нанесён, отложил уголь и снова посмотрел на свои трофеи. Ценность того, что я сегодня узнал, не укладывалась в голове. Крупица к крупице: география Асгара, понимание Нижнего Порога как точки выхода, и теперь — этот Разлом.

Я понимал, что если эта трещина хоть немного ещё «живая», она может дать мне рывок, который не обеспечат никакие стандартные тренировки с Тенью. Кстати, Тень… я вспомнил, что сегодня мне снова идти на Купание но уже под его присмотром. Мглоход явно что-то почуял во мне после той стычки с искажённым Репьём, раз решил взять под опеку.

Сколько я просидел над книгой? Час или два? Время тянулось иначе. Решил, что нужно хотя бы полчаса полежать. Кое-как, едва передвигая ватными ногами, дополз до лежанки. Сил нет даже на то, чтобы толком расправить одеяло — просто повалился ничком на жёсткую солому, не снимая ботинок.

Голова была тяжёлой, как чугунный котел. Видимо, то резонансное гудение в загонах высосало из меня гораздо больше, чем думал. Я расходовал какую-то внутреннюю энергию, о наличии которой не подозревал. Хотел было вызвать окно Системы, спросить про «расход ментальной ёмкости» или как там это тут могло называться, но мысли плыли, путались и превращались в серый туман.

Карты территорий, белёсые глаза Тени, огромная морда Уголька и тихий шёпот Мглы смешались в одну массу. Я провалился в глубокий, чёрный сон без сновидений.

* * *

Я пробирался через фиолетовую муть, густую и вязкую, как застоявшийся кисель. Каждое движение стоило неимоверных усилий, будто плыл в патоке, которая с каждым шагом становилась всё плотнее, сдавливая грудную клетку железным обручем. Мгла лезла в рот и нос, заполняла лёгкие холодом.

— Иди, не останавливайся, — прозвучал за спиной бесцветный голос.

Я узнал его сразу. Тень — мглоход, чья кожа давно приобрела оттенок мертвечины, а глаза затянуло белёсой плёнкой. Я не видел его лица, просто чувствовал спиной его холодное присутствие. Мужчина гнал меня вперёд, во тьму, не давая развернуться или хотя бы замедлить шаг.

Видимость была нулевой. Весь мир сжался до лилового марева и гула, который вибрировал в висках. Гул переходил в низкочастотную пульсацию: низко-высоко, низко-высоко… Меня начало затягивать в невидимую воронку, сознание плыло, и вдруг прямо перед лицом из этого киселя соткалось лицо Репья.

Оно возникло так близко, что я почувствовал мертвенный холод, исходящий от его кожи. Я не успел ни отшатнуться, ни ударить — он просто вырос передо мной из бездны. Те же чёрные провалы вместо глаз, та же кривая ухмылка, обнажающая обугленные зубы. Из глубины глотки, пульсируя, вытекала какая-то чёрная, маслянистая дрянь.

— Идёшь ко мне? — спросил он, голос булькал, будто в лёгких стояла вода. — Самм-м… — он растянул эту «м» так смачно, словно уже пробовал на вкус мою плоть. — Самм-м пришёл…

* * *

Я резко вскинулся на лежанке, едва не закричав. Сердце колотилось в рёбра так, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать. Я схватился за грудь, тяжело и хрипло дыша, пытаясь отогнать остатки кошмара. В домике стояла плотная темнота — очаг давно погас, оставив слабый запах гари и ледяной холод, пропитавший стены.

Голова кружилась. Я сидел в полумраке, вглядываясь в очертания скудного жилища, отчаянно пытаясь оседлать реальность. Понять, что я здесь, в безопасности, а Репей — или то, что от него осталось — остался во сне.

Как раз в этот момент в дверь постучали.

Три мерных и негромких удара. В них не было суеты, только спокойная сила человека, который привык ждать. Я поднялся на ноги, пошатнувшись от слабости — тело казалось чужим и неповоротливым. Доковылял до двери, борясь с головокружением, и открыл её.

На пороге стоял Тень. В сумеречном свете лагеря казался частью скалы — лицо, лишённое эмоций, вблизи выглядело ещё более пугающим: мутные глаза смотрели сквозь меня. От него пахло Пеленой и старым снегом.

Я молчал, мужчина тоже не спешил тратить слова. Наконец, Тень коротко кивнул в сторону тропы, приглашая следовать за ним. Я кивнул в ответ, прекрасно понимая, зачем он пришёл. Пора на Купание.

Мимолётно оглянулся внутрь дома. Книги Молчуна лежали на выступе, мои пометки, перерисованная карта Разлома… Если кто-то зайдёт сюда, пока меня нет, это станет концом моей маленькой игры в послушного подмастерье.

— Сейчас, одну секунду, — бросил впопыхах.

Лицо Репья из сна всё ещё стояло перед глазами, а в сердце поселилась неприятная тревога. Я быстро подошёл к столику. Стараясь не шуметь, сгрёб свитки и свои записи, заталкивая их в щель между лежаком и каменной стеной, прикрыв сверху скомканным одеялом. Движения были лихорадочными. Я косился на дверь, но Тень, кажется, ждал чуть дальше, на кромке переулка, не проявляя к моему быту никакого интереса.

Закончив, быстро вышел на улицу. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от остатков того жуткого сна. Ключ привычно заело в замке, пришлось нажать на дверь плечом и с силой провернуть железо, пока засов не щёлкнул.

Я повернулся к Тени, тот стоял ко мне спиной, глядя на падающий снег. В сером сумраке хлопья оседали на его плечах, не тая. Кожа на бритой голове казалась матовой и безжизненной, будто Пелена окончательно проросла внутрь него, заменив собой человеческую плоть.

— Готов? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — сглотнул вставший в горле ком. — Готов. Пойдёмте.

Тень двинулся к выходу с нашей улочки, бесшумно скользя по обледенелым камням, а я пошёл следом, чувствуя, как Мгла внизу, уже начинает звать меня ледяным шёпотом.