Я попятился к Сухарю. Шаг, ещё шаг. Спиной чувствовал тепло тела, частое дыхание било в лопатку короткими толчками. Зверёк зашипел, потом перешёл на рык, тонкий и злой. Левое крыло с рваной перепонкой захлопало о стену, посыпалась мелкая крошка со свода.

Репей в лазе не двигался. Стоял, как стоял, ноги в лиловой каше пелены по щиколотку. Голова склонилась к плечу, левая рука висела вдоль тела, правую подёргивал коротко и часто, будто проверял, на месте ли она ещё.

— Паааа-да-аль, — потянул сквозь хрип. — Падааа-аль. Жрать.

Голос шёл откуда-то из груди, через присвист. И оставался при этом узнаваемым. Это было хуже всего, что узнаваемым оставался.

Я медленно поднял мглокамень, чтобы не выдать движения. Свет фиолетового кристалла лёг полосой по полу пещеры, пробежал по пелене и упёрся в Репья.

И тот вдруг дёрнулся, как кукла, у которой ниточку вверху чуть подёрнули. Перекатил голову с плеча на плечо. Замер. Лица не видел только шею и подбородок.

В голове прошло сразу несколько мыслей, одна за другой, быстро.

Первая. Тень говорил про узел тени. Под рёбрами справа. Удар, и можно закончить это раз и навсегда. Окончить и его, и угрозу для меня. Только это была драка с тем, кого Мгла прошила насквозь, и я не уверен что смогу его одолеть в ловкости и силе сейчас. Большой риск.

Вторая. Тень говорил, что мглокамень помогает. Помогает чем именно, не уточнял. Сейчас Репей не подходил, и я это видел. Камень, выходит, стоял между мной и им, как невидимая стенка.

Третья. Отсиживаться у уступа Сухаря. Только Мгла уже текла по полу к моим сапогам, и пелена шла из лаза. Сидеть на месте, значило ждать, пока она поднимется выше колен.

Я выбрал.

— Малыш, — сказал тихо, не оборачиваясь. — Со мной. Пойдём, разберёмся, кто к нам в гости.

Сухарь зашипел на одной ноте. Я не знал, понял он или нет. Сделал первый шаг от уступа в сторону прохода. Медленный, на полступни. Камень держал перед собой на вытянутой руке, ладонью кверху, чтобы свет шёл широким веером.

Сзади послышался короткий стук когтей о камень. Сухарь спрыгнул с уступа. Припал на повреждённую лапу, заковылял следом.

Окно вспыхнуло в углу зрения.

[Теневой дрейк — Подвид Мглы — Молодняк]

[Поведенческая реакция: следование за объектом]

[Идентификация объекта: «союзник в противостоянии»]

[Готовность к контакту: 43 % → 51 %]

[Агрессия: 18 % → 47 %]

[Страх: 22 % → 16 %]

Союзник в противостоянии. Хорошо. Кто бы знал, что я в новом мире стану защитником у дракончика, которого вижу второй раз в жизни. Усмехнуться не успел, не до того было.

Шёл медленно. Каждый шаг ставил с пятки, чтобы не поскользнуться на лиловой плёнке, что покрывала пол. Пелена облизывала голень, потом колено. Запах кислый и тяжёлый, как на Купании, только плотнее. Вспомнил завет Тени. Дышать животом. Не горлом. Я здесь.

Вдох. Задержка. Долгий выдох через ноздри. Страх внутри сжимался, но не уходил совсем. Страх это нормально. Главное, чтобы он не правил мной.

— Падааа-аль, — выдохнул Репей из лаза.

Шаг. Ещё шаг.

И в этот момент я подвёл свет ближе к нему. Свет упал на его руку, на висящие лохмотья того, что когда-то было серой рубахой Червя. И я увидел.

Под светом мглокамня кожа у Репья была не лилово-серой. Она была обычной, бледной, в синяках и ссадинах, какой бывает у человека, неделю провалявшегося в темноте без еды. Под тряпьём проступал нормальный человек. На свету мглокамня, только на свету. А чуть в стороне, куда свет не доставал, кожа снова шла тем мёртвым лиловым с пятнами.

Я моргнул и не поверил себе.

Сделал ещё шаг.

Репей дёрнулся назад. Пелена у его ног тоже как будто чуть отошла, отползла на полступни.

Сухарь сзади рыкнул ниже и злее. Из его пасти пошёл тёмный, почти чёрный пар, не как у Кар-Роха, а такой что оседал на пол и смешивался с пеленой. Зверёк ковылял за мной, припадая на лапу, и шипел всем существом, и я понял, что для него это сейчас битва за свою пещеру, за свой кусок мира.

— Идём, малой, — сказал ему через плечо, негромко. — Идём. Покажемся гостю поближе.

Дошли до низкого прохода. Я согнулся, пролез под сводом, держа камень перед собой. Сухарь протиснулся сбоку у моего колена. В большой каверне, у самого устья, стоял Репей.

И вот тут, когда между нами осталось шага полтора, и свет мглокамня лёг ему на лицо, я увидел.

Чёрные провалы глаз поплыли. Будто чернила в воде. Из-под них стали проступать зрачки. Радужка бледно-серая, в розовых прожилках от лопнувших сосудов. Чёрные обугленные зубы за приоткрытым ртом сменились обычными, желтоватыми, со щербиной слева. Лилово-серая кожа на щеках стала просто кожей. Грязной, в коросте, с воспалённой ссадиной на скуле. Человеческой.

Репей смотрел на меня обычными глазами.

И в этих глазах не было ни ненависти, ни голода, ни бульканной радости, с которой минуту назад он тянул моё прозвище. В них был ужас человека, который проснулся не там, где засыпал.

— Падаль, — сказал он. И голос тоже сменился. Хриплый, надорванный, но человеческий. — Падаль… где я?

Я стоял и держал камень. Рука уже подрагивала от напряжения, но я её не опускал.

— Репей.

— Где я, Падаль? Где лагерь? Где…

Он повёл головой по сторонам, заметил каменные стены пещеры, лиловую пелену у щиколоток. На пелену посмотрел долго, и у него по лицу прошла судорога. Будто он что-то вспомнил и сразу забыл.

— Не помню, — сказал он растерянно. — Падаль, я не помню. Я… в барак хочу. В барак. Назад хочу. Что я тут.

Сухарь рычал и наступал. Бил поломанными крыльями о камень, скрёб когтями по полу. Из ноздрей у него шёл тёмный пар, и пар шёл на Репья. Тот отшатнулся ещё на полшага, и я заметил, что в этот момент свет с его лица сошёл частично, и левая сторона лица снова поплыла в лилово-серое.

— Репей, — сказал я, — стой. Стой, не двигайся. Что ты помнишь.

— Купание… — выдохнул он. — Купание было. Тихоня кричала. Тихоня. Где Тихоня? Падаль, где она? Я не. Я не помню больше. Только. Хочу.

Сухарь рыкнул в полный голос. Я машинально качнул камень. Свет ушёл с лица Репья на полсекунды.

И этих полсекунды хватило.

Лицо поплыло обратно. Глаза затопило чёрным, изнутри наружу, как смола из щели. Зубы потемнели. Кожа налилась мёртвой лиловостью. И из глотки вырвался крик, которого человеческое горло издать не могло. Высокий, скребущий, с тем самым булькающим присвистом, только в десять раз громче.

Репей развернулся на месте, через неправильную ось, и кинулся прочь из пещеры. Шаги пошли вразнобой, рваные, быстрые. Удалились. Пропали в шорохе ветра у входа.

Я стоял и не двигался секунд тридцать, может, минуту. Камень в руке дрожал. Сухарь у моего колена ещё рычал по инерции, потом затих, перешёл на короткое, сердитое цыканье. Лиловая пелена на полу стала отползать к выходу.

Опустил руку с камнем. Сел прямо там, где стоял, на холодный каменный пол. Привалился спиной к стене.

В голове пусто и одновременно слишком много всего.

Что это было. Тень говорил, что мглорождённые помнят кое-что. Лица, запахи, имена. Не говорил, что под светом мглокамня они становятся обратно собой. Что это вообще такое. Кожа Репья под пеленой была человеческая. Глаза тоже. Голос менялся. И при этом стоило свету уйти, и всё возвращалось.

Книги, что я читал у Молчуна, такого не описывали. Свитки на старой имперской мове говорили про мглорождённых одно: ушёл, изменился, не возвращаясь. Всё. Никаких подсветок мглокамнем, никаких обратных переходов. Может, никто и не пробовал. Может, у тех, кто пробовал, не было камня под рукой. Или они не доживали до момента, когда становилось бы интересно проверить.

А может, Тень знал и не сказал.

Эту мысль отложил на потом.

Должен ли я был ударить под рёбра справа, в узел тени, как Тень показывал. Закончить это. Тогда не было бы больше Репья, который ходит по кромке пелены и зовёт меня по прозвищу. Не было бы того, кто может прийти ночью к моей двери. Я бы спал спокойнее.

И в то же время. Там, под светом, был Репей — настоящий, растерянный и испуганный пацан, который хотел в барак. Который последнее, что помнил, было Купание и крик Тихони. Я бы ударил в человека. В того самого, который был мне не друг, никогда не был, но который сейчас не понимал, где он и что с ним.

Хорошо это или плохо для меня самого, разберусь потом.

Сухарь подошёл и ткнулся горячей мордой мне в колено. Раз. Потом ещё раз. Запрыгал вокруг, переваливаясь, подволакивая лапу. Рваное крыло держал чуть отведённым, чтобы не задевать пол. Сделал круг, ещё один. Подошёл, обнюхал мою ладонь с мглокамнем и хвост у него мелко подрагивал.

Окно в углу зрения мигнуло.

[Теневой дрейк — Подвид Мглы — Молодняк]

[Поведенческий маркер: «свой / член круга»]

[Уточнение: «защитник» (приоритет 2)]

[Готовность к контакту: 51 % → 58 %]

[Агрессия: спадает]

[Страх: 11 %]

Защитник. Я сидел на полу, привалившись к холодной стене, и смотрел, как маленький теневой дрейк с порванным крылом ходит вокруг меня. Защитник. Кто здесь чей защитник, я бы поспорил. Без него Репей подошёл бы ко мне ближе — наверняка. Это его рык и тёмный пар добавляли в чашу веса.

Усмехнулся. Криво вышло, без настроения.

— Ну ты молодчина, малой, — сказал тихо. — Молодчина.

Сухарь пискнул и плюхнулся передом мне на колено. Тяжелее, чем ожидал, при его-то размере. Подсунул морду под мою ладонь, ту, что была без камня. Я провёл пальцами по тонкой чешуе у него на лбу. Гладкая, прохладная, не отражающая свет. На ощупь не как у Кар-Роха, у того под пальцами шла шершавость, как у нагретого камня. У этого скорее как у чёрного бархата, который зачем-то стал твёрдым.

Посидели так минуту. Дольше себе не позволил. Сил совсем не оставалось, но дел впереди ещё через край.

Поднялся. Колени хрустнули. Сухарь спрыгнул с колена, отковылял в свою пещерку, забрался на подстилку, устроился. Я зашел за ним следом. Тот глядел на меня одним глазом.

Постоял, прокручивая, что делать дальше.

К Разлому сегодня не пойду. Это решено. Сил нет, голова не та, события последние перетряхнули внутри всё, что можно перетряхнуть, но Купание сегодня нужно. И Сухаря пора выводить во Мглу, как Тень велел. Без купания у него регенерация замедлится, мглокорень мглокорнем, а пелена ему нужна как воздух. Если сегодня просто попробую вывести его на восточный карниз, окунуться вместе на пять-семь минут, посмотреть, как зверёк себя поведёт в открытой пелене, как пойдёт у меня самого с ним рядом, этого будет достаточно. Завтра, если всё пройдёт ровно, пойду к Разлому. С Сухарём, как Тень и говорил, как живой фильтр.

Тревожно от мысли о завтра, но тревожно я уже привык.

— Ладно, — сказал я. — Знакомство у нас с тобой нынче вышло занятное. Прямо сразу за всё хорошее. Привыкай.

Сухарь моргнул. Чирикнул коротко.

— Пойдём купаться, что ли уже.

Я подошёл к его уступу, повернулся к выходу из пещеры и стоял. Камень в ладони грел пальцы фиолетовым.

Сухарь приподнялся. Постоял на трёх лапах, перенёс вес. Спрыгнул на пол, неловко, с коротким стуком когтей. Пошёл ко мне. Подошёл вплотную, ткнулся плечом мне в голень, как бы говоря: ну, веди, раз уж ты тут главный.

Окно мигнуло коротко.

[Готовность к контакту: 58 % → 61 %]

[Маркер «следование»: активирован]

Я выдохнул. Под рёбрами что-то отпустило, чего я и не замечал, что было сжато. Хорошо. Очень хорошо.

— Идём.

Шагнул к низкому проходу. Сухарь, припадая на лапу, заковылял рядом.

Из пещеры выбрался первым, согнувшись вдвое, придерживая ладонью свод, чтобы не приложиться макушкой о выступ. За спиной зашуршали когти по камню. Сухарь выбрался следом, постоял у входа, моргая в сумерках. Снег снаружи уже почти перестал, ветер стих. Лиловое марево пелены лежало вдоль карниза полосой, чуть подсвеченное изнутри, будто под ним кто-то держал тусклый фонарь.

Я пошёл по уступу к месту, где мы с Тенью спускались в прошлый раз. Сухарь ковылял сбоку, припадая на больную лапу, но шёл уверенно. Видно, дорогу знал лучше меня.

У кромки остановился. Камни под ногами были скользкими от пелены, ботинки сразу промокли по рантам. Опустил мглокамень в карман, поглубже, чтобы не выпал, подышал. Вдох животом, задержка, медленный выдох. Я здесь.

Шагнул в пелену. Сухарь спустился рядом и тут же погрузился в неё по морду — встряхнул головой, фыркнул, и пошёл дальше как ни в чём не бывало. Для него это была своя среда, воздух, в котором он рос.

Купание прошло ровнее, чем опасался. Дышал по системе Тени. Вдох. Задержка. Долгий выдох через нос. Когда страх начинал подниматься от края живота к горлу, я выдыхал его отдельно, представляя, как он выходит из меня вместе с воздухом и тонет в пелене. «Я здесь», говорил себе. И страх отступал настолько, чтобы не мешать.

Тревожно всё равно. Каждые две-три минуты мерещилось, что в лиловой мути слева или справа стоит фигура. Поворачивал голову, всматривался. Никого. Только сгустки пелены, медленно вращающиеся вокруг своей оси. Один раз показалось, что слышу шаги по камню за спиной. Замер. Прислушался. Только моё собственное дыхание и тихое плескание пелены у плеча.

Сухарь держался рядом. Не отходил больше чем на шаг-полтора. Я чувствовал его присутствие у бедра.

Попробовал пройти чуть глубже, туда, где пелена шла плотнее и темнее, и где гул из глубины доходил до костей. Сделал два шага в ту сторону. И тут же сзади и сбоку раздался резкий взволнованный окрик — тонкий и высокий, с шипящим оттенком.

Сухарь стоял и кричал на меня. Морда вытянута в мою сторону, гребень торчком. Кричал коротко, повторно и требовательно. Я понял без перевода. Туда нельзя. Не ходи.

— Понял, малой, понял, — сказал негромко. — Возвращаюсь. Спасибо, что окликнул.

Развернулся, пошёл назад. Сухарь успокоился, как только я оказался рядом. Перестал кричать, только тихонько цокнул и потёрся плечом о моё бедро.

Окно мигнуло.

[Закалённый. 1 круг — «Первый вдох»]

[Прогресс закалки: +0.6 %]

[Адаптация лёгких: 87 % → 88 %]

[Особый маркер: совместное погружение с теневым подвидом — стабилизация резонансного фона]

Ещё несколько минут постоял в пелене дыша ровно. Потом стало тяжелее, гул в груди начал давить, и я понял, что пора. Выбрался обратно на уступ. Сухарь выбрался следом, отряхнулся всем телом, как пёс после купания, и с морды у него полетели лиловые брызги.

Пошли назад к пещере.

В голове крутилось одно. Сухарь останется один, а сюда уже приходил мглорождённый. Один раз пришёл, второй раз дорогу знает. Что зверёк сделает, если Репей вернётся, и меня рядом не будет, и мглокамня тоже. Зашипит, забьётся в угол. А дальше что.

Думать об этом не хотелось, но и не думать не получалось.

В пещере Сухарь сразу заковылял к своему уступу, забрался на подстилку из сухой травы. Лёг, вытянул шею. Глаз приоткрыт, дышит глубже обычного. Видно, что купание ему пошло на пользу.

Я подошёл, опустился на корточки рядом. Помедлил. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся чешуи там где проходила линия слухового канала. В свете от мглокамня видел, как кожа моего пальца по контрасту стала очень бледной рядом с угольной матовостью.

Сухарь чуть поджался — почувствовал, как он напрягся под рукой. Пробежал по лопаткам короткий волной мышечный спазм. Не хочет, спать наверное уже хочет а я тут лезу.

Убрал руку.

— Понял, малой. Понял. Не до телячьих нежностей сейчас.

Зверёк глянул на меня одним глазом и моргнул устало.

Я сел на пол, привалился к стене. Посмотрел на него. Маленький, угольный, с порванной перепонкой и хромой лапой.

— Жалко тебя оставлять, малыш, — сказал тихо. — Только ничего не поделаешь. Завтра ещё раз приду.

Сухарь засопел глубоко и ровно. Глаза закрылись. Не до меня ему было, у него внутри сейчас шла работа, та самая, на которую корень и купание потрачены. Регенерация требует сна, я это знал и по своим, и по чужим зверям.

Постоял у уступа ещё с минуту. Потом подобрал мглокамень и пошёл к выходу.

Вышел на карниз. Накинул капюшон, плотнее запахнул накидку. Пошёл назад тем же путём, каким пришёл.

Ночь прошла тихо. Я проснулся от того, что в окно сочился серый свет, а в груди стояла та лёгкость, которая бывает после сна без снов. Спал, как камень. Не помню, был ли стук в дверь, не помню, чтобы кто-то ходил под окном. Тихо.

Сел на лежанке, провёл ладонями по лицу. Холодно в доме. Брикеты в очаге прогорели до пепла ещё ночью. Встал, накинул на плечи накидку поверх рубахи, подошёл к очагу. Огниво, мох, два брикета. Кресалом ударил, искра упала в мох, я подул. Загорелось. Подложил брикеты, дождался, пока займутся. От очага сразу потянуло теплом по коленям.

Поел холодной каши, что оставалась с вечера. Запил водой из кувшина. Жевал и думал о вчерашнем. Репей в пещере. Лицо его под светом мглокамня. Растерянные глаза. Слова: где я, в барак хочу. Это всё стояло во мне как непереваренное, и уйти никуда не собиралось. Но сейчас на это времени не было. Сейчас утро, и впереди день.

Выложил на каменный выступ-стол семь корешков, что вчера насобирал в пещере. Достал мглокамень, прошёлся по ним светом ещё раз, медленно и внимательно. Пять живых, как и были. Внутри пульсация, тонкие нити переливаются. Один из слабых за ночь стал ещё слабее, погас почти совсем, лежал серой щепкой. Один остался слабым, но живым, нити в нём бледные, но идут.

Шесть. Шесть штук на дело. Это хорошо все равно.

Сложил в тряпицу, замотал, спрятал в карман под накидкой. Туда же мглокамень, отдельно, чтобы не пережечь сырьё.

Сейчас к Костянику. Объяснить, что нашёл, попросить приготовить. Не знаю, сколько у него на это уйдёт времени, и сколько отваров получится, и как часто их можно пить. Без него этот корень в кармане лежит просто корнем.

Стук в дверь раздался, когда я уже застёгивал ремешки на накидке у горла.

Сразу подобрался.

— Кто там? — спросил негромко.

Из-за двери пришёл короткий двойной стук костяшкой.

Открыл засов, потянул дверь. Молчун стоял на пороге, на плечах лежал тонкий слой свежего снега, в руках кожаный журнал и пару сложенных листков.

— Молчун. Привет, — сказал я. — Заходи. Только у меня дела намечены.

Молчун кивнул коротко, шагнул через порог. Поднёс ладонь к журналу, постучал по нему пальцем. Жест я уже знал. Разговор есть, будем работать.

Внутри что-то неприятно сжалось. Допрос, значит. Интервью. Я понимал, что он рано или поздно подойдёт с этим, мы же договаривались, и Руки от него этого ждут. Только надеялся, что хотя бы пару дней дадут на воздух, разобраться с Кар-Рохом, с Сухарём, с собой. А получилось, что не дали.

Молчун обвёл взглядом мою комнатку. Низкий потолок, голые каменные стены, лежанка у дальней стены, очаг с двумя брикетами. На каменном выступе пустая миска и кружка с трещиной. Жильё бедное, по любым меркам бедное, но он смотрел с интересом. Сделал жест рукой, плавный, от очага к выступу-столу. Хорошо устроился мол.

— Да, — кивнул я. — Для червя вершина мечтаний. Дверь, замок, угол, где можно сесть и думать. Большего не надо.

Молчун улыбнулся. Кивнул на табурет рядом со столом.

— Садись, конечно. Воды дать? Каши холодной? Не праздник, конечно, но что есть.

Молчун покачал головой. Опустился на табурет, аккуратно положил журнал и листки на колени. Я сел напротив, на край лежанки.

— Чего пришёл, Молчун? Говори.

Он помедлил. Перебрал листки. Один протянул мне.

Я взял. На листке мелким, ровным почерком написано всего две строчки. Молчун писал так, как говорил бы, если бы мог. Без лишнего и по делу.

«Говорил с Пепельником про отсрочку. Отказал. Имперцы сроки двигать не будут. Сегодня Пепельник придёт сам, хочет работать с Каменным своими руками. Будь готов.»

Прочитал. Перечитал. Положил листок на колено.

В груди потянуло холодком. Я ожидал, что Пепельник не отступится, но надеялся, что хотя бы пару дней удастся выторговать. Не вышло. И главное, теперь сам придёт. Не наблюдать с уступа, а спускаться в загон. Лезть к зверю своими руками. К зверю, у которого со мной нить, которого я попросил «ошибаться» и «делать вид, что не понимаешь». Если Пепельник это почует, если по-настоящему почует, будет очень плохо. И мне, и Кар-Роху.

Поднял глаза на Молчуна. Тот сидел и смотрел внимательно.

— Понятно, — сказал я. Помолчал. — Странный подход у Пепельника. Сам же видел вчера, как у тебя с Угольком пошло. Зверь рычал, цепи тянул, по второму-третьему разу команды выполнял. А Пепельник сегодня с нуля приходит, и хочет, чтобы дрейк к смотру был готов. Сроки нереальные, Молчун. По-человечески нереальные. Любой, кто хоть раз с диким зверем сидел, тебе это скажет.

Молчун со мной не спорил, наоборот, кивнул.

— Я понимаю, ты сделал что мог, — сказал я мягче. — Спасибо тебе за это. Не каждый бы пошёл.

Парень опустил взгляд на свои руки, лежащие на журнале. Пальцы длинные, с короткими аккуратными ногтями.

Я подумал, не стоит ли мне самому пойти к Пепельнику. Или сразу к Грохоту. Прийти, объяснить, что зверь идёт хорошо, что результат будет, но не за три дня.

Но я знал и другое. Грохот меня выслушает, кивнет каменным лицом, и сделает по-своему. Значит, оставалось одно. Сегодня, на работе с Кар-Рохом, сделать так, чтобы Пепельник всё увидел сам. Увидел, что зверь меня слушает, что прогресс настоящий. И одновременно увидел, что сырого дрейка к смотру не вытащить. Тонкая работа. На грани между впечатлить и не выдать.

— Ладно, — сказал я. — Услышал. Сделаем сегодня всё, что в наших силах. Покажем, что есть, и пусть он сам поймёт, какие сроки реальные.

Молчун кивнул. Помедлил. Протянул второй листок.

Я взял с уже знакомым нехорошим предчувствием в животе. Прочёл.

«Как договаривались, нужно собрать отчёт по твоим методам. Чтобы я понял сам, и чтобы в клане могли применять. Это важно. Прилагаю первый список вопросов.»

Третий листок подал следом, не дожидаясь, пока я попрошу.

Этот длиннее. Густо исписанный с обеих сторон, мелким почерком, с разбивкой на пункты. Я пробежал глазами по верхушкам.

«Как ты находишь подход к разным дрейкам?»

«Как определяешь, что зверь готов к команде, а что ещё нет?»

«Что именно ты поешь? Откуда ты этому научился?»

«Когда зверь сопротивляется, что ты делаешь?»

«Как ты понимаешь, что зверь тебя признал?»

«Что ты делаешь, если зверь причинил включает агрессию?»

И дальше, дальше. Двадцать или больше вопросов. Я не дочитал, поднял глаза на Молчуна.

Парень смотрел спокойно. Вопросов много. Ответить на них, что бы не выдать себя почти нереально.

У меня внутри стояло одно. Я в некоторой степени в жопе.