Стрелки на уступах стояли неподвижно, четверо, по двое с каждой стороны. Псарей убрали всех, как и просил. Молчун держался в шаге от меня, точно тень. Я попросил его не просто стоять, а участвовать. Кар-Рох ждал перед нами, опустив голову на уровень моей груди, и смотрел только на меня. Всё его существо обращено в одну точку, и точкой этой был я.

В глазах стояло доверие, как камень, согретый изнутри.

Молчун рядом, кажется, перестал дышать. Я знал, что у него внутри сейчас собралось столько вопросов, что хватит на год разговоров, и отвечать на них рано или поздно придётся. Но не сейчас.

Высоко на верхнем уступе стоял Пепельник. Серый плащ, прямые плечи, руки за спиной. Перед спуском я сказал ему коротко, что возможно, через час ему придется сойти самому, попробовать поработать со зверем. Видел, как у него на мгновение расширились зрачки, но лицо осталось ровным. Кивнул.

В голове у меня шла работа. Как сделать так, чтобы Кар-Роха не забрали раньше срока, и при этом не лишиться возможности с ним заниматься. Если покажу слишком много, его упакуют. Если слишком мало, заберут у меня. Где-то на дне мыслей крутилось ещё другое. Седло. Упряжь. Тропы вниз с Гребня. Каша, в общем. Но снаружи я держался ровно.

— Держись рядом, — сказал Молчуну. — Всё время. Не отставай.

Молчун кивнул. Лицо сосредоточенное и серьёзное.

Я пошёл вокруг дракона медленно, всем видом показывая, что зверь спокоен, что я могу пройти даже там, где к дикому дрейку лучше не соваться никогда. Сзади. Со стороны хвоста. У задней лапы, где удар когтя сносит человека, как тряпку. Молчун перебирал ногами быстро, чтобы не отстать. Кар-Рох следил за мной, поворачивая голову, гребень шёл волной по шее.

Мы вернулись к его морде. Я остановился. Поднял руку, ладонь вниз, резко.

— Лежать.

По нити пустил мягкий, короткий импульс. Не команду даже, а просьбу. Ляг. Энергию берёг, ментальный канал держать дольше пары секунд не стал. Дракон перевёл глаза на Молчуна. Потом снова на меня. Подобрал передние лапы и грузно опустился. Цепь звякнула за шеей. С неба посыпался крупный снег, лёг ему на гребень, плечи и спину. Вдруг стал похож на скалу, которую кто-то высек в форме дракона и забыл здесь.

Молчун коснулся моего плеча. Глаза у него были дикие, говорящие за десятерых. Как. Как ты его заставил.

Я не ответил. Отвернулся.

Подошёл к Кар-Роху ближе, положил ладонь на чешую под глазом, на гладкое место у скулы.

«Ошибайся», — пустил по нити мыслеобраз. — «Сопротивляйся. Делай вид, что не понимаешь. Так нужно.»

Дракон недовольно фыркнул. Из глубины его пошёл низкий тихий рык, будто огрызнулся, но по нити прилетело другое.

«Так?»

И следом:

«Не нравится. Сделаю. Аррен. Старший. Полусвязанный.»

Тепло прошло по груди. Я убрал руку и отступил к Молчуну.

— Стой, — сказал я и поднял ладонь вверх, пальцы растопырил.

Кар-Рох уже стоял. Покосился, переступил передней лапой. Сделал шаг вперёд. Я нахмурился, повторил жест жёстче.

— Стой!

Дракон замер, опустил голову. По нити, очень слабо, прошла насмешка. Будто он знал, что играет, и игра ему даётся.

— Ко мне, — кулак к себе.

Зверь не двинулся. Стоял, глядя поверх моего плеча, будто там было что-то поинтереснее. Я повторил жест. Молчун рядом напрягся.

— Ко мне.

Кар-Рох сделал один тяжёлый шаг. Остановился. Цепь натянулась, провисла. Я не торопил. Пусть будет так, будто доходит со второго или третьего раза. Имперцам это понравится меньше, чем идеальное послушание. Имперцам нужен дрейк, который слушает любого. Сырой материал, доведённый только наполовину, выглядит хуже готового.

— Ко мне, — повторил.

Он подошёл. Положил морду чуть в стороне от моей ладони.

Время шло. Снег сыпал ровно, ложился на плечи, на меховой воротник и гребень дракона. Стрелки на уступах не шевелились. Молчун ходил рядом и молчал так громко, что у меня закладывало уши.

Я пробовал «пасть». Щёлкнул пальцами у его морды. Кар-Рох открыл челюсти, но медленно, будто нехотя, раза с седьмого или восьмого.

«Крыло» — круговое движение кистью. Дракон скосил на меня глаз. По нити пришло сухое: «Не буду». Я подумал что так даже лучше, пусть какой то эллемент не получится вовсе.

— Тихо, — кулак перед грудью.

Кар-Рох до этого молчал, и команда вышла зря. Но я её всё равно подал, для уступов наверху. Пусть видят, что я работаю системно.

В какой-то момент он начал нервничать без моих просьб. Цепь натянулась, он переступил, потом повернулся вокруг себя широко. Снег закружился. Цепь обвила его шею с другой стороны. Из ноздрей пошёл пар, гуще обычного. Дракон фыркнул, ударил хвостом о камень. Молчун рядом сделал полшага назад.

Я остался на месте. Это было настоящее, а не игра. Цепь его раздражала всерьёз, и злость поднималась изнутри быстрее, чем тот успевал её задавить.

— Стой, — сказал тихо. Поднял ладонь.

Кар-Рох развернулся к нам. Гребень встал торчком. Из глотки пошёл низкий рык — настоящий и злой. Молчун замер. Я почувствовал, как стрелки наверху подняли арбалеты.

— Стой, — повторил ровно. — Стой.

По нити пустил тонкое и тёплое. Я здесь. Цепь снимем потом. Сейчас стой.

Дракон зарычал ещё раз, уже глуше. На Молчуна. Тот стоял неподвижно. Кар-Рох переступил, нагнул голову, обнюхал воздух у его груди. Гребень опустился медленно. Хвост лёг на снег.

Я выдохнул и поднял руку.

— Лежать.

Зверь лёг, но не сразу. Сначала постоял, поглядел в сторону, будто решая. Потом опустился. Цепь снова звякнула.

Молчун покосился на меня. Лицо было серое.

Я взглянул вверх. Пепельник стоял там же, где стоял час назад. Снег лежал у него на плечах ровным слоем. Рук из-за спины он так и не вынул.

— Хорошо, — сказал негромко, скорее себе, чем кому-то ещё, и отошёл от дракона.

Молчун стоял там же, где я его оставил и смотрел на Кар-Роха, в глазах у него было что-то, чего раньше не видел. Что-то ближе к тому, как смотрят на огонь, когда давно не видели огня.

Я подошёл к нему вплотную, чтобы говорить тихо.

— Слушай меня внимательно. Сам всё видел. Зверь нервничает, но дело идёт. Идёт неплохо. Только сырого дрейка отдавать имперцам сейчас, это, Молчун, очень большой риск. Из него можно вылепить послушного. Можно. Но послушного пока что мне одному. Чтобы он начал слушать других, нужно ещё много. Не день, не два.

Молчун не моргал. Слушал.

— Если ты со мной, если по правде на моей стороне, нужно, чтобы ты донёс это наверх. Я не донесу. Меня услышат, кивнут и сделают по-своему. Тебя, может, послушают. Нам нужно ещё время. Иначе смотр обернётся бедой. Пусть приходят. Пусть смотрят. Пусть видят, как я с ним работаю, какой у него потенциал. Но пусть дадут ещё неделю. Максимум. И они получат готового, послушного зверя.

Молчун опустил взгляд на ладонь, в которой держал журнал. Пальцы у него чуть подрагивали. Я видел, как у него внутри идёт работа, как взвешивает каждое слово. Он был тем самым рычагом, которого мне не хватало. Молчун не говорил, но его слышали в тех вопросах, в которых меня бы не послушали никогда. Кнутодержатель загонов, десять лет стажа. Голос без голоса, к которому в клане привыкли прислушиваться.

Он поднял глаза и кивнул коротко. Потом ткнул пальцем в сторону верхнего уступа, где стоял Пепельник, и провёл ладонью себе по горлу, будто отрезая. Жест в клане однозначный. Скажу. Сделаю.

— Спасибо, — сказал я. — Очень нужно. Очень. Если сейчас провалим, если заторопим, второго раза не будет. А он нам нужен, чтобы поменять тут всё. Ты ведь этого хочешь, Молчун. Я знаю.

Смотрел ему в глаза прямо и врал. Поменять здесь нельзя ничего. Эта машина старше меня, старше Молчуна, старше всех, кто сейчас стоял на уступах. Но мне нужно было, чтобы он поверил, что можно. Это сидело у него где-то очень глубоко, под шрамом на горле, под десятью годами молчания. Я знал это и пользовался этим. Иначе не выжить.

Лицо у парня прояснилось — он снова кивнул твёрже. Потом развёл руками и показал на себя, потом на дракона. А мне? Можно попробовать?

Я взглянул на Кар-Роха. Тот лежал, голова на лапах, глаз чуть приоткрыт. По нити под рёбрами оставалась тонкая ниточка, на один короткий посыл, может, на полтора. Дальше пусто.

— Можно, — сказал я, не глядя на Молчуна. И в ту же секунду пустил по нити

«С ним тоже. Но делай хуже.»

Кар-Рох медленно перевёл глаз с меня на Молчуна. Из груди у него пошёл низкий рык — оценивающий. И я увидел по его глазам, как дракон читает Молчуна. Будто за тощей фигурой кнутодержателя, за его шрамом и осторожными жестами зверь видел что-то ещё. Что-то, чего, может, и я не видел.

Догадка кольнула под рёбрами. Может, Молчун скрывал о себе больше, чем показывал. Может, эти его склянки, синий пар, рыжие чернила в журнале, всё это было не от любопытства одного. Я не знал. Это была только догадка, и сейчас не время её разворачивать.

Молчун сглотнул. Покосился на меня.

— Осторожнее, — сказал я тихо. — Держись уверенно и ровно. И главное, Молчун. Главное. Забудь сейчас про клан. Если драконы тебе близки по-настоящему, если ты их любишь так, как, кажется, любишь, тогда здесь, в этом загоне, должен остаться только зверь. Пепельник наверху пусть исчезнет. Стрелки пусть исчезнут. Я пусть исчезну. Только ты и он. Понял меня?

У Молчуна на секунду дёрнулось лицо. Будто я его поймал за чем-то, о чём он сам себе не признавался. Потом парень твёрдо кивнул.

— Хорошо. Давай. Только жестами. Базовые команды. Я отойду.

Он испугался, я это видел. Кадык дёрнулся над шрамом.

— Нормально всё будет, — сказал я. — Иди.

Сделал несколько шагов назад. Снег скрипнул под подошвами. Я остановился у каменной стены, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Старался не думать о плохом. Кар-Рох уже принял Молчуна, тогда, в клетке, через мою руку на загривке, через моё «свой». Принял. Только, кажется, не до конца. Посмотрим, что из этого выйдет.

Молчун шагнул к дракону. Шёл ровно, плечи держал развёрнутыми, подбородок поднял чуть выше обычного. Старался. Я смотрел сбоку и видел всё, чего он сам про себя не знал. Тянуло его к зверю по-настоящему. Сочувствие у него было живое, не показное. Только за этим живым стояла другая стена. Десять лет в клане. Шрам на горле. Привычка оглядываться на верхний ярус прежде, чем сделать шаг.

У меня в той прежней жизни такие попадались среди молодых. Учились годами, читали всё, что можно прочитать, ходили на семинары, кивали в нужных местах. А когда дело доходило до зверя, что-то у них внутри не пускало. У одного гордыня, у другого сомнение, у третьего страх перед старшими. Молчун был из третьих. Он мог сколько угодно копаться в своих свитках по ночам, но днём, при свете, между ним и драконом всегда стоял Пепельник.

Кар-Рох коротко глянул на меня — в глазу прошло понимание. Будто сказал: вижу, кого ты ко мне привёл. Потом перевёл взгляд на Молчуна и стал его разглядывать долго и тяжело.

Молчун остановился в трёх шагах. Поднял ладонь вверх, пальцы растопырил. Стой.

Дракон стоял и так. Не двинулся, не отреагировал. Просто смотрел.

Молчун помедлил, опустил руку. Потом сделал жест к себе, кулак сжат. Ко мне.

Кар-Рох не пошевелился — из глотки пошёл низкий рык. Будто зверь говорил: ты не он. Не пробуй носить чужое.

Молчун замер.

Кар-Рох переступил передними лапами. Цепь звякнула. Гребень у него пошёл волной, поднялся. Снег сыпался ему на плечи, и тот встряхнулся коротко, по-собачьи. Хвост ударил о камень.

Я покосился наверх. Стрелки на правом уступе чуть подались вперёд. Левый стрелок поправил арбалет на сгибе руки. Я почувствовал, как внутри подобралось.

— Молчун, — сказал громко, чтобы он услышал через ветер. — Покажи ему, что ты достоин. Он не слушает того, кто сам себе не верит. Давай.

Молчун дёрнулся, как от пощёчины. Глянул на меня через плечо. В глазах метнулись страх, обида, что-то ещё, чему я названия не подобрал. Потом повернулся к дракону.

Постоял и вдруг хлопнул в ладоши резко, один раз. Так, как делал я. Видел, запомнил.

Кар-Рох вздрогнул от неожиданности. Перестал переступать. Посмотрел на Молчуна заново, будто только сейчас его и заметил.

Молчун выдохнул через нос. Поднял ладонь, опустил резко вниз. Лежать.

Дракон стоял и смотрел.

Молчун повторил жест жёстче.

Кар-Рох фыркнул. Из ноздрей пошёл пар. Постоял ещё, будто примеряя, потом начал опускаться медленно с большим скрипом. Сначала передние лапы согнулись, потом задние подобрались. Лёг. Положил голову на лапы. Глаз приоткрыт, смотрит на Молчуна.

Молчун не двигался секунд десять. Просто стоял. Потом плечи у него опустились, и я понял, как он держал их всё это время. Грудь у него ходила часто.

Я подошёл сбоку. Положил ему ладонь на плечо. Под рукой плечо подрагивало мелкой дрожью.

— Отлично, Молчун. По-настоящему отлично. На сегодня хватит. С Пепельником повременим, рано ему сюда спускаться.

Молчун кивнул не глядя на меня, смотрел на дракона.

Я подождал, пока он повернётся. Когда поднял на меня глаза, я смотрел в них. В то самое место, где он был на моей стороне, а не на стороне клана. Место это в нём было, я его видел. Запрятано глубоко, под десятью годами, под шрамом, под привычкой.

— А теперь, Молчун, я тебя ещё раз попрошу. Донеси наверх. Что нам нужно больше времени.

Парень сглотнул. Кадык прошёл над шрамом и обратно. Я видел по его глазам, что он понял всё. И то, что я сделал за несколько недель, никто из клана не делал и за десять лет. И то, что зверь сейчас послушал его, Молчуна, и в нём от этого что-то поднялось — жадное, голодное, почти болезненное. Желание продолжить. Желание ещё раз почувствовать то, что он только что почувствовал.

Он закивал часто. Хлопнул себя ладонью по груди. Сделаю. Поговорю.

Я кивнул в ответ.

— Хорошо, Молчун. Хорошо. Заведу его обратно.

Подошёл к дракону. Поднял руку, ко мне. Кар-Рох встал тяжело, с шумным выдохом. Я пошёл к клетке, он следом, цепь волочилась по снегу. Жестами, без посылов по нити. На мысленные команды сил уже не оставалось совсем. Под рёбрами было пусто, тонкая нить лежала тихо, как погасший фитиль.

В клетке Кар-Рох улёгся в свой угол. Я перестегнул цепь на короткую, провозился дольше обычного, пальцы плохо слушались. Замок на двери щёлкнул, ключ провернулся туго.

Снаружи Молчун ждал. Я вышел и кивнул ему. Парень показал в сторону верхнего яруса. Я туда. Пошёл.

Я постоял ещё немного у клетки. Снег сыпал ровно. Внутри у меня было тяжело и пусто разом. Хотелось сесть здесь на холодный камень, и не вставать. Спать. Поесть горячего. Снова спать.

Вечером ещё Купание. Думал, не отменить ли его. Сказать Тени, что плохо, что не дойду. И сразу понял, что не скажу. Такую роскошь я себе позволить не мог. Тень ждать не будет, у Тени свои сроки. И ещё одно, маленькое, но важное — в тайной пещере, на восточном карнизе, лежал дракончик, которому нужно поесть. Сухарь без меня сегодня не получит ничего, если Тень сегодня уйдёт.

Я толкнулся плечом от стены и пошёл наверх, к своему дому.

Дома наскоро поел холодной каши с куском солонины, еду что принесли мне пока меня не было, пожевал, не чувствуя вкуса. Лёг, не раздеваясь, и провалился ещё часа на полтора. Проснулся от того, что в висках стучало ровнее, и под рёбрами вернулась тонкая струна, та самая, что держала нить с Кар-Рохом.

Сел на лежанке, потёр лицо ладонями. Мысль пришла сама. Тихий корень. Спорыш-камень по имперскому обиходу. Система подкинула это утром, и я это отложил в сторону: где взять, у кого спросить, как спросить, чтобы не вызвать ненужных глаз. Сейчас, на свежую голову, вырисовывалось одно. Костяник. Если у кого в клане и водится такое, то у него. А если не водится, может, хотя бы скажет, что это вообще такое и где искать.

Спрашивать нужно осторожно: не как зоопсихолог, который читал в Системе строчки про резонансные резервы, а как мальчик из племени, у которого что-то болит и которому шаманка давала какую-то траву. Потоньше.

Накинул меховую и вышел.

Лекарьская стояла там же, где всегда. Дверь поддалась со скрипом, на меня дохнуло знакомым, горьким духом. Травы, кровь, пот. Я шагнул внутрь и сразу увидел Костяника.

Сидел на табурете спиной ко мне перед койкой, наклонившись. Что делал, я со спины не разобрал. Сделал ещё пару шагов, и Костяник обернулся через плечо.

— А, ты. Чего надо, Падаль? — спросил буднично. Будто я пришёл за лишней горстью соли.

Он чуть откинулся назад, и за его плечом я увидел того, кто лежал на койке.

Молодой парень. Лицо в плотных гематомах, левый глаз заплыл совсем, правый щёлкой. Губа разбита, на подбородке корка засохшей крови. Дышит тяжело, через рот.

Шило — тот самый, что пришёл в клан вместе со мной. Тот, что предал меня в первую ночь, а потом, дрожа, просил прощения у барачной стены.

Я подошёл ближе.

— Шило, — сказал тихо.

— А, этот? — Костяник скосил глаз на парня. — Да, кажись, так и звать. Шило.

— Что с ним?

Костяник медленно повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел красноречиво. Мол, ты что, глаз не имеешь? У парня всё на морде написано, читай, не ленись.

Я выдохнул через нос. В бараке ничего не меняется. Травля, кулаки, ночные разборки за лишний кусок.

— За что его так, не знаешь?

— А мне почём знать. — Костяник усмехнулся.

— Ну про меня же знал, когда я попал.

— Так про тебя чего не знать. Тебя Трещина сразу пометил, да и я с первого взгляда понял, парень не простой. А этот, Шило твой… — Он пожал плечами. — Ты на него глянь толком. Не жилец он тут. Или виверна его поломает, или Мгла заберёт на Купании, когда попробует прорваться дальше по кругу. Или сам с ума сбрендит к концу зимы. Я таких сразу определяю. По первому взгляду. У меня глаз набит.

Я опустил взгляд и помолчал.

Кольнуло от бессилия, но везде успеть нельзя. Где-то ты вытаскиваешь зверя из клетки, где-то такой же мальчишка лежит с разбитым лицом, и ты ничего не можешь сделать, потому что у тебя свой счёт времени, свой счёт сил, дракон в загоне ждёт, ребёнок-теневой в пещере ждёт, Мгла поднимается, и тебе одному всё это не закрыть.

Почему клан не эвакуируется. Тень предупреждал. Мглоход говорил прямо, через неделю поднимется такое, что хребет выгребет, а Грохот сидит наверху и считает имперское серебро.

— Ясно, — сказал я. — Цел будет? Сейчас, после побоев.

— Подлатаем, куда деться, — буркнул Костяник. — Голову не пробили, и ладно. Рёбра целы, грудь дышит. Полежит у меня дня три, потом обратно в барак. Ты-то зачем пожаловал? Горечь утром принял, больше не налью, помрёшь.

Он встал. Снял с гвоздя у стола засаленную тряпку, вытер пальцы. Повернулся ко мне прямо. Глаза профессиональные.

— Слушай, — сказал я. — Да, есть один вопрос.

— Какой? Говори.

— Да даже не знаю, как подойти, чтобы ты ладно понял.

Костяник усмехнулся одной щекой.

— Ну тут уж как пойму, так пойму. Сам знаешь.

— Понимаю. — Я почесал щёку, изобразил неловкость. — Худо мне последнее время. Я ж с драконами без кнута работаю, ты в курсе. И там у нас в племени были… ну, штуки кой-какие. Племенные. Они помогают, только силу из нутра жрут. А дел невпроворот. Вот, в общем. У нас в племени для такого случая был тихий корень. Или, по-имперски, шаманка как-то иначе называла… спорыш-камень, кажется. Я сам толком не знаю, что это. Мне его только шаманка перед яйцами давала. Тогда хорошо помогало, силы прибавляло. Сейчас бы пригодилось. У тебя случаем нет такого?

Костяник замолчал. Лицо как-то переменилось, буднишная усмешка сошла. Мужчина поглядел на меня внимательнее, чем следовало бы за такой легко поданный вопрос.

— Тихий корень, говоришь.

— Ага. Он самый.

Костяник отвернулся. Прошёлся по лекарьской, медленно, переваливаясь. Я снова невольно посмотрел на Шило. Знатно его отделали. Лицо как тесто, в которое долго месили кулаком. Ублюдки.

Костяник дошёл до своего стола, постоял спиной ко мне. У меня в груди мелькнула наивная надежда, что сейчас он наклонится, выудит из-под стола глиняный горшочек и протянет: вот, бери, грызи на здоровье. Но я её сразу одёрнул. Лёгких путей в этом клане не бывает. Если что-то достаётся легко, потом за это платишь дорого.

Он обернулся ко мне.

— Говоришь, силу восстанавливать.

— Ну да. Вроде того, что я помню. Действует так как-то.

Старался говорить просто. Будто пацан из племени, который ничего толком не понимает и действует по наитию, потому что шаманка велела.

— А какую силу? — спросил Костяник негромко.

— Ну… в смысле? — я чуть нахмурился, изобразил недоумение.

Костяник медленно подошёл ближе. На лице уже не было ни усмешки, ни будничности — лишь цепкий взгляд, который щупал меня, как щупают кость на перелом.

— Ты меня за дурака-то не води, Падаль. Я ведь не из горных. Имперский я, сам знаешь. И книжек в своё время прочёл больше, чем ты мисок горечи выхлебал. Спорыш-камень всадники пьют. Связанные. У кого нить уже идёт от сердца к сердцу, и кому надо канал прочистить, когда выгорел. А ты у нас кто, напомни? Беспутный. Отверженный. Трижды скорлупа промолчала, на весь клан слух. Так зачем тебе, беспутному, спорыш-камень пить? А?

Я замолк. Постарался выдохнуть незаметно, но напряжение уже подкатило к горлу, и я понял, что дыхание выходит обрывисто.

Костяник стоял в двух шагах и смотрел.

Не глуп лекарь. Не глуп. Знал я это с первой встречи, но всё равно сунулся. Потому что больше идти не к кому было. Теперь нужно разбираться.