— Я хочу привязать артефакт к себе ритуалом крови, — произнес я, повернувшись к ребятам. — А сам артефакт мы заберем в ресторан, чтобы со временем сместить туда и эпицентр шторма.

Какое-то время держалась напряженная тишина. Они переваривали услышанное.

Олег заговорил первым.

— Ты хочешь жить в аномальном шторме? Постоянно? — Он обвёл рукой поляну — мраморные стволы, лунный камень, чёрная жижа от стража, продолжавшая растекаться лужей. — Каменные обезьяны, движущиеся деревья, стаи пираний. Вот это будет наш двор?

— Привязка поменяет расклад, — ответил я. — Каменные звери, да и весь шторм, будет воспринимать меня как часть системы, а уже через пару дней я смогу в принципе начать контролировать внутренности шторма. Плюс сигиллы. Плюс глифы на ресторане. Плюс мы — пятеро магов, каждый из которых только что прошёл этот шторм от края до ядра.

Олег замолчал. Потёр переносицу. Я ждал, не торопил.

— Территория, на которую не войдёт ни одна армия, — проговорил Витька. Не мне. Себе. — Ресурсы, защита, независимость. Допустим. Но как ты собираешься проводить свои званые вечера? Кто пойдет в аномальный шторм за стейком? К тому же есть Грачёв. Поставщики. Они не пройдут через каменные джунгли.

— Мы продолжим трассу от ресторана до края шторма. Благодаря моей привязке звери нападать не будут без моего разрешения, а остальные условия среды тут вполне сносные. Не жарко, не холодно, дышится легко, несмотря на отсутствие растительности.

Витька кивнул, немного обдумав мои слова.

— Если говоришь, что справимся, — справимся.

— Спасибо, — сказал я.

Остальные еще задали несколько вопросов, но в итоге согласились все. И я начал ритуал привязки.

Встал перед саблей. Остальные — в десяти метрах, полукругом. Витька чуть ближе, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так.

Первый шаг — кровь. Ихор выступил из кожи — тёмный, густой, с тусклым красноватым мерцанием маны внутри, растекся по всей ладони.

Второй шаг — контакт. Я протянул ладонь к рукояти, но пока не брал ее. Начал направлять в ихор ману. Все больше и больше. Не будь я сильным магом — процесс был бы заметно сложнее, но я мог просто продавить желаемый исход своей волей.

По мере того, как кровь напитывалась все большим и большим количеством маны, я начал чувствовать тепло от сабли, которая начала тянуться к столь мощному источнику энергии.

Наконец, когда эта тяга стала почти непреодолимой, наступил третий шаг — захват. Пальцы сомкнулись на рукояти.

Боли не было, но было давление. Как если бы кто-то влил в голову информацию о кухне размером с район — расположение каждой полки, каждого ножа, каждой кастрюли, — и при этом каждый предмет кричал о себе одновременно. Шторм хлынул в сознание.

Колени подогнулись. Я удержался, устоял. Рукоять жгла ладонь. Ихор впитывался в сталь, а сталь — отдавала потоком свои права ядра. Каменные джунгли ложились на сознание слой за слоем. Первый — контуры: стволы, ветви, лианы, грунт. Второй — движение: каменные звери, пираньи, мадрилы и прочие монстры. Третий — энергия: потоки маны, узлы напряжения, мёртвые зоны. Всё — одновременно, всё — объёмно, как вкус хорошего блюда, где каждый слой различим, но вместе они создают нечто совершенно новое.

Алое свечение стало глубже, темнее, цвета каберне из хорошего года, постоявшее в бокале. Пульсация замедлилась, потом полностью синхронизировалась с моим сердцебиением.

Я чувствовал каменные джунгли, как повар чувствует свою кухню, на которой проработал годами. Шторм вздрогнул. Все пространство разом сначала слегка сжалось, а потом отпустило. На этом все. Выброса не будет. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

Открыл хранилище и убрал в него саблю. Потом она понадобится мне, чтобы управлять штормом, но сейчас, пока еще фоном завершался процесс привязки и контролировать я ничего не мог, это был просто красивый сувенир.

— Получилось, — сказал я ребятам, оборачиваясь. — Идём домой.

###

Обратный путь прошли куда быстрее. Не потому что торопились. Просто шторм даже без моего прямого контроля нас пропускал.

Каменные звери чувствовали привязку. Я ощущал это через связь с ядром — их настороженность, инстинктивное понимание: рядом — элемент системы, стоящий выше в иерархии. Не хозяин в человеческом смысле. Альфа-хищник, просто запах которого заставляет уступить дорогу.

Мы прошли мимо на расстоянии двадцати метров от стаи мандрилов, а они просто продолжали сидеть на ветках и смотреть на нас своими кварцевыми глазами. Не скалились, не готовились к прыжку.

— Удобно, — заметил Витька.

— Не расслабляйся, — ответил я. — Привязка без моего осознанного контроля подавляет агрессию, но не отключает инстинкты. Загони зверя в угол — атакует, несмотря ни на что.

Ландшафт менялся в обратном порядке. Лунный камень уступил обсидиану, обсидиан — диориту, диорит — габбро, габбро — граниту. Деревья становились ниже, светлее.

Я шёл и ощущал шторм. Это было непривычно. Не то чтобы неприятно — скорее избыточно. Как если бы внезапно выросла третья рука: полезная, функциональная, но мозг пока не научился ею пользоваться.

Каждый ствол, каждая лиана, каждый камень отзывались в сознании отдельной нотой и вместе они складывались в постоянный фоновый гул. Ничего. Через час привыкну. Через день — научусь фильтровать. Через неделю — буду считывать шторм автоматически, не задумываясь.

До ресторана — по моим ощущениям через связь с ядром — оставалось около полукилометра внутреннего пространства, когда я услышал впереди звуки.

Удары. Треск. Крик — не паника, а команда, отданная хриплым голосом, привыкшим отдавать команды, просто с такого расстояния было не разобрать слов. Ещё удар. Звук разлетающегося камня. Рёв.

Все замерли. Переглянулись.

— Бой, — коротко сказал Витька. Броня уже ползла по коже, Перчатки наливались бурым.

— У ресторана, — добавила Надя. Зрачки расширились — Менада ловила чужие эмоции на расстоянии. — Много людей. Страх. Боль. Кто-то ранен.

Мы тут же ускорились. Через стволы, через лианы, через подлесок из кварцевых кустов.

«Семнадцать вкусов весны» стоял, где и стоял, островок нормальности среди каменных стволов, целый и невредимый. Рядом стоял приметный внедорожник Грачёва. Чёрный, тяжёлый, с бронированными стёклами и вмятиной на переднем крыле.

А вокруг шло сражение. Четверо оперативников, магов четвёртого уровня, отбивались от каменных зверей. Три мандрила, не из крупных, но и не из мелких, каждый размером с крупного быка.

Один оперативник работал огнём, но его пламя просто лизало каменную шкуру, не нанося серьезного урона. Второй использовал гемомантию для создания щита из крови и едва удерживал барьер, который трещал под каждым ударом гранитного кулака. Двое других сражались в рукопашной, но для каменных обезьян их сила была в лучшем случае слегка угрожающей. Четвертый уровень и пятый разделяла первая большая пропасть, и разница в силе между любым из них и, например, Витькой, была куда больше, чем между Витькой и мной.

У стены ресторана ещё один оперативник лежал, прижимая руки к боку. Грачёв стоял у машины, в бронежилете, с рацией у рта, видимо, запрашивал подкрепление, но в шторме связь едва ли работала нормально, даже по военным частотам.

Они делали всё, что могли, но каменные мандрилы продавливали. Ещё пять минут — и кто-нибудь погибнет.

— Работаем, — сказал я просто.

Витька не ждал. Гигантизация — три метра, четыре. Земля вздрогнула, когда он рванул вперед, за несколько секунд покрыв почти сотню метров и встав между ближайшим мандрилом и оперативником-щитовиком, который уже шатался от истощения.

Перчатки Антея встретили каменную грудь — хруст, треск, обломки разлетелись веером. Мандрил рассыпался от пары ударов. Оперативник отшатнулся, глядя на четырёхметровую фигуру в бурой Броне, как на галлюцинацию.

Два уцелевших тигра и медведь Олега тоже устремились вперёд. Тигры облепили второго мандрила с двух сторон — лианы впились в щели между каменными пластинами, шипы вошли в стыки, стебли стянули, лишая подвижности. Обезьяна заревела, пытаясь вырваться, но тут медведь навалился сверху, лапами обхватил гранитную шею. Хруст. Голова отделилась.

Лиза, не став экономить, просто отсекла последнему голову пространственным резаком. Все равно рядом со мной большинство местных монстров станут шелковыми. Десять секунд. Может, пятнадцать. Наглядная демонстрация разницы между «младшими» и «старшими» магами.

Грачёв опустил рацию. Посмотрел на нас. На Витьку — четырёхметрового, в бурой Броне, отряхивающего с Перчаток гранитную пыль. На Олеговых зверей, ещё тёрших зелёные морды о каменные обломки. На меня, неторопливо идущего к ресторану.

— Исаев, — сказал он. Голос ровный. — Вы где были?

— В центре шторма. — Я спустился с уступа, подошёл. — Захватывали ядро. Выброса не будет, но, как я и говорил, я не закрыл шторм, а привязал его к себе.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы переварить эту новость.

— Надо поговорить кое о очем, — сказал он наконец.

— Поговорим, — согласился я. — Но сначала…

Я замер.

Сверху, на дереве. Гранитный ствол, метрах в тридцати над землёй. Тень.

Крупная. Размером с микроавтобус. Чёрный гранит, гладкий, без кристаллических вкраплений. Форма кошачья: вытянутое тело, длинный хвост, широкие лапы с выдвинутыми когтями из обсидиана. Пантера. Каменная пантера, которая сидела на ветке, готовясь к прыжку.

Оперативники её не видели. Грачёв не видел. Витька отвернулся, помогая раненому. Олег контролировал зверей. Только я через связь с ядром ощущал её: холодный сгусток агрессии, нависший над машиной, пока что слишком сильную, чтобы на нее сработал фоновый эффект моей привязки.

Я поднял руку. Кровь уже шла из ладони, резонанс начинал разгоняться. Секунда — и пламя ударит. Этого не хватит, чтобы убить, но хватит, чтобы отпугнуть и перегруппироваться.

Но я не успел.

Раздался резкий, высокий хлопок. Что-то вылетело из внедорожника — из-за приоткрытой задней двери. Быстрее, чем я мог отследить, и вонзилось пантере в лоб. Только тогда я сумел понять, что это было.

Гвоздь.

Стальной, блестящий, с квадратным сечением, сантиметров тридцать длиной, толщиной в палец. Он пробил лоб каменной пантеры насквозь — вошёл между глаз и вышел из затылка, разметав осколки гранита. Секунда — и монстр, находившийся на вершине местной пищеой цепочки, если не считать стража, был убит.

Пантера рухнула с ветки, тело обрушилось на землю, подняв облако каменной пыли. Дёрнулось и затихло.

Я стоял, не веря своим глазам.

Стальной гвоздь. Слишком знакомый трюк, чтобы быть просто совпадением. Магия металла.

Не нужно было думать, не нужно было гадать. Сорок семь томов «Крови и Стали», семь лет чтения, тысячи страниц. Только один человек владел магией стали на таком уровне. Один. Во всей книге. Во всём мире.

Я подошёл к внедорожнику. Задняя дверь была приоткрыта — сантиметров на двадцать. За тонированным стеклом — силуэт. При моем появлении дверь открылась шире. Медленно, без рывка.

Он вышел.

Парень. Может, чуть младше меня. Среднего роста, обычного телосложения. Ничего героического. Куртка — тёмная, без опознавательных знаков. Джинсы. Кроссовки. Лицо — спокойное, с внимательными серыми глазами и скулами, на которых лежала тень усталости.

Правая рука — чуть темнее левой. Кожа на ней блестела как мельхиоровая ложка, забытая в горячей воде. Едва заметно — если не знать, на что смотреть.

Я знал.

— Здравствуй, Игорь, — сказал я.

Парень посмотрел на меня, приподняв бровь. Серые глаза — спокойные, оценивающие.

Игорь Стальнов.

Главный герой «Крови и Стали». Сорок семь томов, от первой страницы до последней — его история. Его путь от обычного парня до сильнейшего мага планеты. Его победы, его потери, его решения. И его финал — поражение.

Человек, которого полгода никто не мог найти. Ни Грачёв, со всеми ресурсами военной разведки, ни мы, ни другие маги, ни отголоски. Шесть месяцев тишины. И вот он стоит у моего ресторана, в куртке и кроссовках.

Вопросы выстроились в очередь. Где он был? Как попал к Грачёву? Что знает? Что помнит? Отголосок ли он — как Олег, как Лиза — или что-то другое? И главное: зачем он здесь?

— Ты знаешь, кто я, — сказал он с подозрением.

— Знаю, — ответил я.

— Откуда?

Голос — ровный, без нажима. Именно такой, какой я себе представлял.

— Долгая история, — сказал я. — Не для парковки.

Пауза. Он смотрел на меня. Я — на него. И чувство, которое жило в груди с той секунды, как я увидел гвоздь, — это чувство не уходило.

Дежавю. Густое, плотное, физически ощутимое. Я знал этого человека. Не встречал, но знал. Я видел, как он учился магии, как терял друзей, как поднимался после каждого поражения. Я знал, что он пьёт чай без сахара, что спит на левом боку, что, когда нервничает, потирает правое запястье.

Он потирал правое запястье прямо сейчас. Еле заметно, кончиками пальцев. Нервничал.

— Пойдёмте внутрь, — сказал Грачёв, подходя. Бронежилет расстёгнут, рация убрана. Лицо — усталое, серое, но собранное. — Исаев, твоя кухня работает?

— Всегда.

###

Рольставни поднялись, впуская внутрь слегка приглушенный свет вечного раннего утра шторма. Вошли мы, Грачёв, Игорь и трое оперативников, включая раненного. Остальные остались снаружи, обеспечивая периметр.

Мои расселись привычно: Витька у двери, Олег за барной стойкой в жилой зоне, Надя у окна, Лиза за угловым столиком. Она смотрела на Стальнова, и на её лице я впервые за полгода видел что-то, похожее на растерянность. Она тоже помнила. Обрывки, фрагменты — но Игоря Стальнова помнили все отголоски. Он был слишком значимой фигурой, чтобы забыть.

Олег и вовсе сидел бледный, руки на коленях. Для него Стальнов был не просто именем из памяти. Стальнов в книге — точнее, в той версии будущего, которую Олег помнил, — был тем, кто сначала едва его не убил, а потом дал ему второй шанс.

Игорь сел за столик у стены. Выбрал место, откуда просматривался и вход, и кухня, и окна. Ровно так, как я от него и ожидал. Я ушёл на кухню.

Стальнов любил говяжьи щёки. Томлёные. Долго, медленно, при низкой температуре, пока коллаген не превратится в желе, а мясо не начнёт распадаться от прикосновения вилки. В книге это упоминалось трижды: том седьмой — после битвы за Новосибирск, том двадцатый — когда он вернулся из Австралии, и том тридцать четвёртый — последний ужин перед штурмом Пентагона. Три раза за сорок семь томов автор упоминал еду Стальнова, и все три раза — говяжьи щёки.

Щёки — самая трудолюбивая мышца на туше. Корова жуёт шестнадцать часов в сутки, и каждый час этой работы записан в мясе: коллаген пронизывает волокна настолько густо, что сырая щека на ощупь напоминает резину. Не сдаётся ножу — сопротивляется, пружинит.

Но именно поэтому она лучшая для тушения. Коллаген при медленном нагреве превращается в желатин — и мясо, которое не прожуёшь сырым, становится таким нежным, что распадается от прикосновения вилки. Чем жёстче в начале, тем мягче в конце.

Я положил щёку на доску, прижал ладонью — прохладная, влажная, с тонким запахом железа и молока. Нож вошёл под плёнку, отделяя её длинным скользящим движением. Когда обрезал жилы, они хрустнули под лезвием. Перевернул, повторил. Промокнул бумажным полотенцем до сухости.

Соль, крупная, морская, щедрой щепотью отправилась на щеки. Соль должна была проникнуть глубоко, вытянуть влагу на поверхность, чтобы потом на раскалённом чугуне запустилась реакция Майяра — та, что превращает серое мясо в тёмно-коричневое, хрустящее, от запаха которого сводит скулы.

Перец. Чёрный, крупного помола, только что из мельницы. Крутанул жернова и запах ударил сразу: острый, древесный, с нотой цитруса. Свежемолотый перец живёт минуты, потом эфирные масла выветриваются, и остаётся жгучий порошок без характера. Молол прямо над мясом, и крупинки ложились на поверхность, вдавливаясь в волокна.

Обвалял щёки, втирая соль и перец ладонями. Мясо впитывало жадно, как сухая земля впитывает дождь.

Чугунная сковорода. Поставил пустой, без масла, и ждал. Магию здесь не использовал из принципа, хотелось поработать по-старинке. Чугун нагревается медленно, но когда набирает температуру, держит ее мёртвой хваткой. Три минуты. Пять. Поднёс ладонь на десять сантиметров, жар ударил в кожу. Готова.

Масло. Рафинированное — точка дымления выше, чем у оливкового, а мне нужна адская температура. Ложка скользнула на чугун, растеклась, и через две секунды над маслом поднялась первая струйка дыма.

Первая щека легла на чугун. Треск раскалённого жира, масло брызнуло по рукам, по фартуку. Я не отступил.

Запах пришёл мгновенно. Карамельный, мясной, глубокий. Аминокислоты и сахара на поверхности мяса вступили в реакцию, создавая сотни ароматических соединений, которых не существовало секунду назад. Запах, от которого выделяется слюна — рефлекс, вбитый в подкорку миллионами лет у костра.

Сорок секунд отсчитал на автомате, как считают удары пульса. Корка сформируется сама, если не мешать. Дёрнешь раньше — мясо прилипнет, порвётся, потеряет тот панцирь, ради которого всё затевалось.

Сорок секунд. Поддел лопаткой и щека отошла легко, с хрустящим звуком. Нижняя сторона уже стала тёмно-коричневой, почти бронзовой, с зернистым узором, который видишь только на правильно обсушенном мясе.

Перевернул. Ещё сорок. Потом на ребро, на другое, на каждую грань, пока щека не покрылась коркой целиком. Вторую — следом. Тот же ритуал. Обе легли на тарелку. Тёмные, блестящие от жира, тихо потрескивая.

А дальше в дело вступал отцовский казан. Тяжёлый, чугунный, с толстыми стенками, впитавшими за годы готовок масло и мясные соки до матового чёрного блеска. Средний огонь, две ложки масла.

Две головки лука, полукольцами, упал в масло и зашипели мягко, ворчливо, совсем не так, как мясо. Через минуту острый запах сменился на сладкий, маслянистый. Полукольца осели, стали прозрачными, потом золотистыми, потом тёмно-янтарными, на грани карамели.

Затем морковь крупными кусками. При тушении она отдаст бульону свою сладость. Шесть зубчиков чеснока, целых, просто придавленных плоскостью ножа. Целый зубчик при тушении не горчит, а томится, размягчается, растворяется в соусе, отдавая глубину без агрессии.

Томатная паста. Ложка с горкой, прямо на лук. Прошло всего тридцать секунд, а кислота уже ушла, остались лишь сладость и дымность, цвет потемнел до кирпичного.

Полстакана красного вина. Из тех сортов, что можно пить в среду без повода. Плеснул по краю казана. Вино выпаривалось, алкоголь уходил первым, оставляя только вкус — фруктовый, терпкий, с нотой чёрной смородины.

Бульон. Горячий, из говяжьих костей. Я сварил литров двести еще в ноябре и спрятал в хранилище, отключив для него течение времени, чтобы он не испортился и даже не остыл. Только такой бульон при охлаждении превращается в желе, и это был знак того, что соус получит ту тягучую, шелковистую текстуру, от которой он обволакивает язык и не отпускает. Бульон влился в казан, смешиваясь с вином и томатом.

Три веточки тимьяна, два лавровых листа, одна звёздочка бадьяна для глубины. Для второго слоя, который чувствуешь не языком, а где-то в затылке.

Наконец, щеки отправились в казан, чтобы жидкость покрывала мясо на три четверти. Так верхняя часть будет карамелизироваться от жара, покрываясь тёмной лаковой глазурью, которая при каждом переворачивании будет уходить в бульон, обогащая его. Щёки будут обмениватьсяся с соусом: отдавать вкус и получать нежность. Честная сделка.

Сигилл «равномерности» — начертил кровью на внутренней стороне крышки. Кровь вспыхнула тускло-алым, впиталась в чугун и погасла. Температура внутри распределится идеально: ни горячих точек, ни холодных зон.

Накрыл крышкой. Убрал казан в «тушильню». Сто пятьдесят градусов, ускоренное время. Двадцать минут реальных — три часа внутри.

А пока — хлеб. Нарезал вчерашний, подсушил на сковороде. Масло — оливковое, с чесноком, розмарином и щепоткой соли из трансмутированного песка.

Вынес в зал, разнес по столикам ребят, Грачеву. Последним поставил на столик перед Стальновым.

Он посмотрел на хлеб. На масло. На меня.

— Спасибо, — сказал ровно.

— Скоро будет горячее, — ответил я и сел напротив.