<…> В те дни, которые цесаревич проводил в Либаве1, пользуясь там морскими купаньями, два младших брата его, великие князья Александр и Владимир, усердно несли лагерную службу в кадетском лагере в Петергофе. При них оставались их военные воспитатели генералы Зиновьев, Гогель и Казнаков, совершенно устраненные графом Строгановым от всякого участия в воспитании цесаревича. Государь, по обыкновению внимательно следивший за упражнениями войск в красносельском лагере, часто брал с собою сыновей в Красное Село. На одном из корпусных учений Александр Александрович был у отца на ординарцах, «причем ему, – как извещал Зиновьев наследника, – досталось порядочно поскакать, что он исполнил молодцом». Тогда же великий герцог Ольденбургский пожаловал ему орден Своего дома: за заслуги 2.
Положение Зиновьева становилось с каждым днем все более и более щекотливым. Удаление главного воспитателя от наследника совершилось как бы само собою, вследствие того, что попечитель его высочества Строганов взял на себя все заботы по его образованию и воспитанию. В руководстве воспитанием двух младших великих князей Зиновьев также не был полным хозяином, с тех пор как учебною частью распоряжался Гримм, совершенно независимо от главного воспитателя. Неопределенное положение это крайне тяготило старого генерала, уязвляя его самолюбие, и, чтобы положить ему конец, он решился обратиться за разъяснением прямо к императрице. Вскоре по переезде двора в Петергоф он написал к ее величеству следующее письмо:
«Государыня, я намеревался испросить у вашего императорского величества аудиенцию перед вашим отъездом в Петергоф, но я сознаю свою неспособность говорить с вами спокойно и умеренно о предмете меня тревожащем, а потому предпочитаю изложить его на письме, покорнейше прося дочитать письмо мое до конца.
На днях граф Строганов дружески упрекнул меня за то, что я не сумел удержать за собою власть в деле воспитания ваших детей и допустил полную независимость наблюдателя за учебными занятиями, прибавив, что на меня все-таки падет ответственность за умственное воспитание великих князей, если таковое не окажется в согласии с их высоким положением и с теми средствами, которыми мы для них располагаем. Чувствуя, сколько правды заключается в этих словах, а также что всякий благомыслящий человек, незнакомый с различными условиями моей службы при ваших детях, был бы вправе бросить в меня камень, я желал бы перечислить пред вашим величеством, хотя бы только для облегчения моей совести, историю всех моих усилий и всех моих неудач.
Прежде всего, моя главная вина заключается в том, что я имел несчастье никогда не внушать к себе доверия вашему величеству. Желая быть смиренным, я должен был бы сказать, что если вы не имели доверия ко мне, то считали, что я его и не заслуживал. Но чувство правды, проявляющееся в душе каждого, как бы ни принуждал он себя к смирению, громко говорит лишь то, что это доверие я заслужил, если ничем другим, то по крайней мере моею безусловной преданностью интересам вашего семейства.
Вашему величеству некогда угодно было, чтобы инспектор классов великих князей носил русское имя; мое желание, разделяемое и общественным мнением, вполне отвечало вашей воле. Основываясь на этом, я предложил вам несколько лиц, достойных и сведущих в деле воспитания, которым, как избранным мною, никогда бы не пришло на мысль оспаривать мои права на главенство, остававшиеся, впрочем, до тех пор несомненными во всеобщем убеждении, – и которые, подчиняясь законам военной иерархии, укоренившимся в нашем отечестве, тщательно воздержались бы от нарушения их в мой ущерб. Я же, со своей стороны, относился бы к ним со всевозможною деликатностью, и думаю, что мы остались бы довольны друг другом.
Вы отвергли всех этих лиц: Соболевского, человека ученого, прошлое которого, посвященное с успехом образованию юношества, являлось ручательством за будущее; Милютина, человека с несомненным умом, достойного профессора Военной академии, самолюбиво желавшего тогда назначения на эту должность при ваших детях. Если бы одно из этих двух лиц было бы принято вашим величеством, я мог бы сохранить без спора и борьбы следующее мне место и единство власти, необходимое в деле воспитания.
Наконец, выбор вашего величества остановился на Титове. Я ничего не могу сказать против этого честного человека, самого прямого и добросовестного, какие только есть. Никогда не скрывал он от меня ни одного из своих обращений к вам или к государю с целью расширить его власть и стеснить мою, заявляя при этом, что он не хочет оспаривать мое положение и признает мое старшинство над собою. Аномалия эта вполне понятна ввиду почетного положения, которое он занимал в продолжение 20 лет службы при разных европейских дворах и спуститься с которого он не желал.
Тем не менее после окончательного разрешения государем вопроса о программе Титова, что произошло в августе месяце
1857 года, и так как между порядочными людьми всегда легко прийти к соглашению, мои отношения к Титову стали совершенно правильными, что я имел честь засвидетельствовать даже государю императору. Вот почему, когда Титов объявил мне весною
1858 года свои намерения относительно Гримма накануне приезда последнего в Петербург, т. е. такое обстоятельство, о котором я ничего не знал до тех пор, – это возбудило во мне крайнее удивление.
Тот, кого Титов пригласил, – как сам он выражался, – чтобы дать толчок вперед делу воспитания ваших детей, провозгласил, что он хочет быть совершенно независим от меня, о чем он сам мне объявил категорически и вполне определенно. Борьба его с Титовым продолжалась недолго. Достоинство последнего требовало его удаления, а я, государыня, помня слова, произнесенные вами однажды предо мною: „Ах, если бы я могла заполучить этого человека, то не колебалась бы“, – я уважил вашу волю и ваши надежды и, поборов в себе законную гордость, отстранил себя от всего, что касалось образования ваших детей, хотя и не мог остаться безучастным зрителем того, что имело произойти у меня на глазах. Сначала Гримм добросовестно приступил к работе, поддерживаемый Гротом, который служил ему необходимым дополнением вследствие полного его незнакомства со всем, что касается до России, и даже с русским языком. Но после того как Грот, о котором наследник уже начинает сожалеть, был отставлен по причинам мне неизвестным, а великий князь достиг совершеннолетия и тем совершенно отделился от своих братьев, честолюбие Гримма сосредоточилось исключительно на будущем монархе России, он желает наблюдать единственно за его занятиями и все свое внимание направляет к тому, чтобы сохранить себе место в его ближайшем кругу.
Прочие ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети – менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать ваше внимание. Посьет, судя, вероятно, о Гримме, как и я о нем сужу, но пользуясь примером моих неудач, не подражал мне, а по своей инициативе и собственною властью отнял у него наблюдение над занятиями великого князя Алексея. Неужели ваши два сына – Александр и Владимир – должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука – а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов – умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться. В видах исправления существующего зла я решился намедни предложить вашему величеству взять Винклера, который хотя и носит иностранное имя, но сам православный, инспектором классов, а также другого молодого человека, который, подобно Рихтеру, состоя постоянно при великом князе Александре, помогал бы ему в приготовлении уроков и, проводя все ночи при великих князьях, облегчал бы службу Гогеля и Казнакова.
Что же касается до материального положения Гримма, то оно могло бы остаться без изменений. Совестливое великодушие вашего величества, конечно, не пожелает лишить его материальных выгод, которыми он ныне пользуется и пользовался бы и впредь до окончания воспитания великого князя наследника. Ему можно было бы даже сохранить место при других ваших детях для упражнения их в немецком языке и для того, чтобы они могли извлечь пользу из приятных и поучительных его бесед.
Прежде чем кончить, осмелюсь снова представить вашему величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх и которая должна была дать всевозможные ручательства прочности и успеха, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами. Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, настолько необычайный, что он мог только исходить из предвзятой системы, – тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества. Выбор наилучших учителей, во главе их сведущий человек для систематизации ученья и соображения его с возрастом детей, строгое, точное и постоянное наблюдение за преподавателями и учениками и экзамены в вашем присутствии с целью поддерживать честолюбие в учителях и самолюбие в детях, – таковы, на мой взгляд, единственные средства к тому, чтобы удовлетворительно подвинуть вперед умственную сторону воспитания великих князей.
Смею надеяться, что ваше величество прочитаете это длинное письмо с терпением и снисходительностью матери в отношении всего, что касается ее детей, и что вы не обманетесь относительно побуждений, его вызвавших».
План Зиновьева – устранить вовсе Гримма от воспитания великих князей Александра и Владимира Александровичей, заменив в должности инспектора классов лицом из военных, – не был одобрен государынею Мариею Александровною. Давно уже склонялась она в пользу гражданского направления в образовании детей своих, а в последнее время Гримму удалось наветами своими подорвать доверие ее к главному воспитателю, как до того поколебал он его по отношению к Гроту и к Титову. Прочитав письмо Зиновьева, она отвечала, однако, уклончиво, сказав ему, что Гримм теперь в Либаве и что в его отсутствие нельзя ничего изменить.
Всё пока осталось по-старому, и, когда Гримм возвратился с наследником в Петергоф, он снова вступил в отправление своей должности руководителя учебными занятиями младших великих князей. Он ухватился за нее с тем большим рвением, что Строганов, узнавший его ближе во время шестинедельного пребывания в Либаве, убедился в полной его педагогической несостоятельности и обнаруживал явное намерение совершенно устранить его от всякого участия в воспитании наследника. <…> О русской истории не было и помину, и только по настоянию Зиновьева великим князьям дали читать историю войны 1812 года, недавно вышедшую из-под пера генерала Богдановича.
Младшие братья были донельзя рады возвращению наследника и в оживленных беседах с ним обменивались впечатлениями лета, проведенного в разлуке. Николай Александрович рассказывал им, как проводил он время в Либаве и что видел в путешествии по Лифляндии, они же описывали старшему брату жизнь свою и службу в кадетском лагере, причем ночь, проведенная на биваках во время маневров, служила, по словам Зиновьева, темою неисчерпаемых рассказов.
Но недолго братья оставались вместе; уезжая в Москву на смотр и маневры тамошних войск, государь взял с собою цесаревича. Прежде чем покинуть Петергоф, великие князья Александр и Владимир посетили и в подробности осмотрели Императорскую гранильную фабрику. Полюбовавшись художественными ее произведениями из твердого камня и металла, Александр Александрович особенное внимание обратил на большое водяное колесо – главный двигатель всех работ.
В половине августа, т. е. гораздо ранее обыкновенного времени, императрица с младшими детьми переехала в Царское Село. Как всегда, молодые великие князья были очень рады этому переселению в свое любимое жилище. Первым их делом было побежать на свой огород и осмотреть все свое хозяйство и потом уже сесть обедать. В следующие дни они, катаясь верхом по парку, заехали к новому слону, долго забавлялись им, заставляя его то ложиться, то вставать, кричать и кланяться, и за это накормили его лепешками. Жизнь их в Царском потекла привольнее. Ненавистное немецкое чтение было заменено французским. Старик Куриар читал им «Охоты на тигров в Индии» Жерара.
По возвращении из Москвы государя и наследника братья опять зажили общею жизнью и хотя занимались и отдельно, но свободное время по-прежнему проводили вместе. Часто ездили они на скачки и сами устраивали их между собою на обширном царскосельском гипподроме. На одной из таких скачек с препятствиями Николай Александрович должен был скакать на кровном английском коне. Графу Строганову не нравился этот род забавы, и он просил императора запретить затеянный великими князьями steeple-chase[7] как упражнение не вполне для них приличное и, во всяком случае, далеко не безопасное. Но государь, сам любитель физических упражнений, в которых в юности своей он проявлял большую ловкость, не подозревал в сыне слабого от природы телосложения. «II est trop effemine»[8], – говорил он про него, а потому не разделил опасений попечителя и нашел, что скачки скорее могут быть только полезны наследнику, развивая его силы и придавая ему бодрости и смелости в борьбе с препятствиями. Скачка состоялась, но в самом начале ее Николай Александрович, не привыкший к езде на английских скакунах, упал навзничь и ударился оземь спиною. При этом он, однако, не потерял сознания, сам встал на ноги и успокоил встревоженную императрицу, присутствовавшую вместе с государем на скачке, сказав ей, что не чувствует никакой боли и вообще никаких последствий сотрясения, но по возвращении во дворец должен был лечь в постель. Произведенный медицинский осмотр не обнаружил существенных повреждений, и через два дня цесаревич мог уже возобновить прерванные несчастным случаем учебные свои занятия. <…>
1 декабря император Александр пригласил к себе Зиновьева рано утром и принял его в своем кабинете. Он сам сообщил ему о назначении графа Б. А. Перовского его преемником по званию воспитателя великих князей Александра и Владимира Александровичей и, успокоив его относительно будущей судьбы его помощников, Гогеля и Казнакова, которые, будучи старше в чине, чем Перовский, не могли служить под его начальством, возобновил ему опять выражение своего доверия, любви, благодарности и признательности. <…>
В глубоком раздражении возвратился Зиновьев домой из дворца. У себя нашел он Гогеля, с которым поделился своими впечатлениями. Полагая, что великие князья были предуведомлены матерью о предстоявших переменах, он выразил удивление их молчанию, и у него сорвался с языка упрек юным своим питомцам в бесчувственности и неблагодарности. Не владея собой, он не чувствовал в себе силы для свидания с ними в эту минуту и после нескольких мгновений мучительной борьбы с самим собою решился написать им прощальное письмо. «Если они окажутся равнодушными, – сказал он жене, – то это раздражит меня еще более; зато если они выкажут мне сожаление, то печаль моя только более усилится». <…>
Письмо это было передано великим князьям на другой день дежурным воспитателем Казнаковым. Александр и Владимир Александровичи ничего еще не знали об удалении Зиновьева, а потому принялись читать письмо с живым детским любопытством и не сразу поняли, к чему оно относится. Но дочитав его до конца, оба великих князя разразились рыданиями. «Отчего это? – восклицали они, обращаясь к Казнакову. – Мы этого не хотим! Мы вас любим! Мы не хотим с вами расставаться!» Этот взрыв отчаяния еще более усилился после того, как Казнаков объяснил, что и он и Гогель уходят вместе с Зиновьевым, а когда Гогель вошел в комнату, чтобы сменить Казнакова на дежурстве, Александр Александрович, громко рыдая, бросился ему на шею. <…>
В Николин день 3 состоялся высочайший приказ об увольнении генералов Зиновьева, Гогеля и Казнакова от должности состоящих при наследнике и великих князьях Александре и Владимире Александровичах, а Зиновьева – и от заведования конторою августейших детей. <…>
От государя Зиновьев отправился к императрице, она в смущении просила его на нее не сердиться. Зиновьев отвечал, что ни на кого никогда не сердится, потому что он иначе не мог бы со спокойной совестью читать «Отче наш». «Я продолжаю, – сказал он, – молиться за вас, за государя, за детей ваших по-прежнему; я давно подозревал, что потерял доверие ваше, но хотел испить чашу до дна и убедиться в истине из уст государя. Я сказал его величеству, что я себе нож вонзаю в сердце, отходя от детей ваших, но не мог поступить иначе, не рискуя потерять ваше уважение, как потерял ваше доверие».
«Я не то что не доверяла вам, – прервала его императрица, – но ведь вы сами пожелали оставить детей моих». – «Конечно, ваше величество, – возразил Зиновьев, – но это и было следствием того невыносимого положения, в которое я был поставлен по недостатку вашего доверия и на которое жалуюсь. Избранные вами два инспектора не ответили ожиданиям вашим, и, когда в июльском письме моем я предложил вам Винклера в надежде, что на этот раз вы положитесь на мой выбор, вы его отбросили и приняли из рук графа Строганова Чивилёва. Когда речь зашла о выборе молодого ментора[9] к великому князю Александру Александровичу, я предложил вам Козена, – вы заговорили о Литвинове». <…>
Увольняя главного воспитателя сыновей своих, государь, очевидно, уступил настояниям императрицы, не разделявшей его расположения и доверия к Зиновьеву, но при этом он выговорил уступку и со стороны ее величества: Мария Александровна согласилась на одновременное увольнение Гримма. <…>
<…> Назначенный воспитателем великих князей Александра и Владимира Александровичей, а также заведующим конторою августейших детей свиты его величества генерал-майор граф Б. А. Перовский принадлежал к даровитой русской семье, оставившей глубокий след в государственной и духовной жизни России. <…>
Лично зная Перовского не только как человека высокообразованного и просвещенного, но и строго нравственных правил, ценя в нем твердые религиозные убеждения, благородный, чисто рыцарский характер, пламенный патриотизм и глубокую преданность царю и всей царской семье, император Александр решился поручить ему воспитание второго и третьего сыновей своих. Граф долго отказывался, не считая себя способным к сложным и трудным обязанностям воспитателя юношества, но должен был уступить настояниям как государя, так и императрицы.
В помощники себе Перовский избрал двух артиллерийских офицеров: полковника барона Валлена и поручика Литвинова. Но Валлен по расстроенному здоровью должен был вскоре оставить эту должность и заменен в ней моряком, капитаном 2-го ранга Боком, назначенным состоять при великом князе Владимире, тогда как Литвинов состоял ближе к великому князю Александру.
Упраздненную по увольнении Грота должность инспектора классов, или, как он официально назывался, наблюдателя за учебными занятиями великих князей, восстановили для рекомендованного графом Строгановым бывшего профессора Московского университета Чивилёва, состоявшего в последнее время директором Дворянского института в Москве. Это был человек обширной учености, воспитывавшийся в С.-Петербургском университете и в Профессорском институте в Дерите, долго изучавший свой предмет, политическую экономию и статистику, за границею, доктор этих наук и доктор философии Берлинского университета. Чтобы при переводе в Петербург улучшить его материальное положение, его назначили членом Департамента уделов.
Первым делом Перовского было пересмотреть при содействии Чивилёва учебную программу великих князей. Впрочем, внесенные в нее на первых порах изменения были несущественны. Удалены были лишь – и то не ранее осени – иностранцы, преподававшие на немецком языке <…>. Механика за недостатком времени исключена из учебной программы, с тем чтобы преподававший ее инженер-технолог Лабзин продолжал в течение полугодия, а если потребуется, то и несколько долее, практические упражнения в механике, посещал с великими князьями один раз в неделю в свободное от уроков время разные фабрики и заводы, а по воскресеньям подготовлял их в краткой беседе к тому, что предназначается к осмотру в течение будущей недели. Отечественная история не преподавалась младшим великим князьям в виде обособленного предмета, а сливалась со всеобщею историею в преподавании Эвальда 2-го. <…>
При переезде в Царское Село быстро оправившийся цесаревич и два его брата еще шесть недель продолжали свои учебные занятия. Они не только занимались отдельно, но и завтракали и обедали врознь. Но цесаревич и Александр Александрович вместе два раза в неделю обучались строю на Софийском плацу в рядах Образцового пехотного полка, причем старший брат командовал ротою, а младший – взводом.
К вечернему чаю у цесаревича собирались у него, как и в прошлом году, некоторые из профессоров и… вели с ним поучительные беседы, в которых младшие братья, однако, не участвовали.
Мало-помалу граф Перовский стал вносить в ежедневный обиход своих питомцев некоторые нововведения. Так, к обеду их начали приглашать поочередно преподавателей в видах сближения их с царственными учениками, а учитель французского языка Реми даже переехал в Царское Село, чтобы говорить с великими князьями как можно чаще по-французски вне уроков, при играх и на прогулках, а по вечерам занимать их французским чтением. Уроки фехтования вместо одного происходили три раза в неделю, а по мере усовершенствования в этом искусстве великие князья Александр и Владимир с охотою упражнялись в нем, тогда как прежде это было для них чуть не наказанием. С не меньшею охотою занимались они и гимнастикой, в которой Александр Александрович сделал также значительные успехи, исполняя, по словам воспитателя, все движения ловко и хорошо.
В воскресные дни прекратились общие игры со сверстниками и были заменены развлечениями другого рода. Так, с весны по воскресеньям учитель естественных наук Гофман предпринимал с Александром и Владимиром Александровичами геологические экскурсии в окрестностях Царского Села и на обрывистых берегах речки Поповки, объяснял им различные наслоения земной коры и отрывал с ними остатки ископаемых животных. Такие прогулки, в которых иногда принимал участие и цесаревич, очень занимали младших великих князей. «На них было весело смотреть, – доносил государю Перовский, – в особенности Александр Александрович работал без устали, разбивая молотом камни и взбираясь на крутые обрывы». Первая такая прогулка до того понравилась великим князьям, что они попросили воспитателя повторить ее, и желание это было исполнено.
В другой раз граф Перовский предпринял с великими князьями поездку в отстоящее верстах в двадцати от Царского Села имение племянника его, графа А. К. Толстого, Пустынку. <…> Прогулка удалась на славу. Молодые люди провели в Пустынке весь день, гуляя по вековому тенистому парку и окрестным полям и лесам. <…>
Во второй половине мая император и императрица, взяв с собою великого князя Алексея Александровича, уехали на целый месяц в Москву. Все прочие их дети остались в Царском Селе одни. Три старших брата часто навещали ближайших родственников в загородных их дворцах: великую княгиню Елену Павловну – на Каменном острове, великого князя Николая Николаевича и великую княгиню Александру Петровну – в Знаменском, великую княгиню Марию Николаевну и детей ее – в Сергиевке, великого князя Константина Николаевича и великую княгиню Александру Иосифовну – в соседнем Павловске. Дорога в Павловск была любимым местом прогулок великих князей. Они ездили туда верхом и в экипажах, заезжая иногда и в вокзал на музыку.
Приезжали они и в Петербург, где цесаревич провел однажды несколько часов в подробном осмотре Эрмитажа. Собранные там в изобилии драгоценные сокровища искусства объяснял ему с авторитетом знатока граф С. Г. Строганов, а специальное значение картин разных школ живописи – профессор Валлен. Все братья вместе посетили выставку произведений русской промышленности, возбудившую живое любопытство младших великих князей.
Любимою забавою государевых детей на чистом воздухе долго были кегли, но их скоро вытеснила новая в то время игра крокет, привезенная братьям великим князем Алексеем из Москвы. Александр Александрович пристрастился к катанью на лодке по царскосельскому озеру. Гребцами являлись сами великие князья, руководимые воспитателем брата Лёли Посьетом. Катанья эти происходили преимущественно по вечерам при лунном свете или при освещении разноцветными фонарями. Останавливались на Детском острове и там пили чай.
Среди всех этих развлечений учебные занятия младших великих князей шли довольно вяло и туго. Учителя выражали свое неудовольствие неудовлетворительными отметками. Но ближе присматриваясь к отношениям к ним царственных учеников, новый воспитатель граф Перовский приходил к заключению, что виноваты в том не одни великие князья. «Я никак не могу упрекнуть Александра Александровича, – сообщал он государю в Москву результаты своих наблюдений, – в том, что до сих пор почитал в нем главным пороком или недостатком: в непреодолимой лени. Напротив, он старается и готовит свои уроки по своему разумению совестливо. Но он не по летам ребенок. Так, сегодня, не получи он из музыки дурной отметки, я почти не сомневаюсь, что и в последующих за этим классах преподаватели им были бы довольны. Но, заслужив дурную отметку там, где он ожидал лучшего, он расстроен на весь день, и последующие уроки, даже те, которые (мне самому известно) были приготовлены очень порядочно, выходят от его малодушия дурными. Это, однако же, имеет и хорошее влияние. Так, например, сегодня, вместо того чтобы после обеда кончить приготовление уроков к завтрему, как обыкновенно, в 7 часов, он занимался до восьми без всякого с моей стороны принуждения или приказания. Александр Александрович чувствителен как нельзя более к ласковому слову или выговору, когда он этого заслуживает, и я уверен, что несколько слов, написанных ему иногда вашим императорским величеством или императрицею, заключающих в себе упрек за то, что вы не всегда получаете о нем вести утешительные, и вместе с тем ласковое слово для его ободрения, имели бы на него самое благотворное влияние».
Но того, о чем просил воспитатель у августейших родителей, – теплого и сердечного отношения к чуткому и впечатлительному юноше – именно и не находил Александр Александрович у учителей, призванных преподавать ему и Владимиру Александровичу курс средней школы. В то время как старший брат быстро шел вперед под воздействием даровитых профессоров, светил русской науки, умевших вселить в него интерес и любовь к знанию, почтенные педагоги «средней руки» своими педантическими приемами, черствым и сухим преподаванием не только не развивали природных способностей младших братьев, но убили в них всякую охоту к учению, не давая пищи их любознательности и строго требуя от них лишь чисто механического усвоения преподаваемых знаний.
По возвращении их величеств из Москвы двор провел еще две недели в Царском Селе и к 1 июля переехал в Петергоф. Там в присутствии августейших родителей великие князья Александр и Владимир сдали годовой свой экзамен, испытание, не производившееся при Гримме, но которое было восстановлено графом Перовским. Средние полугодовые отметки Александра Александровича были вполне удовлетворительны. При пятибалльной системе он имел по 4 балла из математики, географии и естественных наук и по 3 из истории и языков: русского, французского, английского и немецкого. Только из Закона Божия имел 21/2 балла. Но на экзамене его природная застенчивость не позволила ему выказать своих познаний, и отметки получились менее удовлетворительные.
В Петергофе младшие великие князья в последний раз упражнялись в кадетском лагере; наследник же сопровождал государя в Красное Село и присутствовал на маневрах собранных там гвардейских войск.