В конце минувшего января месяца негласным путем была получена копия письма, отправленного неизвестным лицом из Петербурга в Харьков на имя студента Никитина. Между прочим в письме автор говорит, что преобладающее ныне «социально-демократическое» направление его «не удовлетворяет», и единственно пригодное средство для борьбы есть «террор», «кажущееся же затишье» в партии – временное.
Опрошенный по сему поводу в Харькове студент Никитин по предъявлении ему копии письма заявил, что оно получено им от знакомого его студента Петербургского университета Андреюшкина. По получении этих сведений 27-го минувшего февраля в Петербурге за Андреюшкиным (который уже ранее был замечен в сношениях с лицами политически неблагонадежными) было учреждено неустанное наблюдение, и вчера установлено, что Андреюшкин вместе с несколькими другими лицами ходил по Невскому проспекту с двенадцатого до пятого часу дня, причем Андреюшкин и другой неизвестный несли под верхним платьем, по-видимому, какие-то тяжести, а третий нес толстую книгу в переплете. Сегодня утром те же лица (в числе шести) вновь замечены на Невском проспекте при тех же условиях. Ввиду имевшихся за последнее время тревожных сведений начальник Петербургского Секретного Отделения распорядился немедленно арестовать и обыскать этих лиц – задержанные оказались: 1. Студент Петербургского университета, сын казака Медведицкой станицы Кубанской области, Пахом Андреюшкин, 20 лет, задержан на углу Невского и Адмиралтейской площади, при обыске у Андреюшкина оказался заряженный револьвер и висевший через плечо на шнурке с крючком овально-цилиндрический метательный снаряд, 6 вершков вышины, вполне снаряженный. 2. Студент Петербургского университета, сын казака Потемкинской станицы, области Земли Войска Донского, Василий Генералов, 22 лет, задержан вблизи Казанского собора, по обыску у Генералова в руках оказался такой же снаряд, как у Андреюшкина. 3. Студент Петербургского университета, томский мещанин Василий Осипанов, 26 лет, взят также вблизи Казанского собора, при нем отобрана вышеупомянутая толстая книга, листы которой снаружи оказались заклеенными, а внутренность наполнена динамитом.
Кроме того, арестованы еще три человека, которые вчера и сегодня гуляли вместе с названными лицами, а именно: студенты Петербургского университета, сын надворного советника Канчер и дворянин Полтавской губернии Гаркун, и лубенский мещанин Волохов, прибывший, по его словам, недавно в Петербург для поступления в гимназию Гуревича. По обыску при этих лицах ничего преступного не оказалось. На предварительном допросе Генералов заявил, что он находился на Невском с метательным снарядом с целью «бросить его под карету государя императора». <…>
Дознание начато под личным наблюдением министра юстиции.
Сейчас только доставлены взятые при обыске в квартире Андреюшкина разные химические препараты, склянки с жидкостями и реторты и взятые в квартире Генералова два больших пакета с массой для приготовления динамита, что допускает возможность изготовления снарядов и в Петербурге. <…>
Об изложенном долгом считаю всеподданнейше доложить вашему императорскому величеству.
Граф Дмитрий Толстой 1 марта 1887 г.
<…> Во избежание преувеличенных толков в городе по поводу ареста на Невском проспекте трех студентов с метательными снарядами я полагал бы необходимым напечатать в «Правительственном вестнике» краткое сообщение об обстоятельствах, сопровождавших их задержание, и на приведение сего предположения в исполнение долгом поставляю себе всеподданнейше испрашивать высочайшее вашего императорского величества соизволение.
Граф Дмитрий Толстой 1 марта 1887 г.
Собственною его величества рукою написано: «Совершенно одобряю и вообще желательно не придавать слишком большого значения этим арестам. По-моему, лучше было бы узнавать от них все, что только возможно, не предавать их суду и просто без всякого шума отправить в Шлиссельбургскую крепость. Это самое сильное и неприятное наказание».
Рассмотрено его величеством 7 марта. Гр<аф> Толстой.
Дальнейшим расследованием обстоятельств дела о разрывных снарядах, задержанных 1 – го сего марта, выясняется, что еще 3 января было предложено Генералову принять участие в покушении на жизнь государя императора и приготовить квартиру, в которой можно устроить склад для выделки разрывных снарядов. В конце января Генералов, по поручению тех же лиц, склонил Андреюшкина. уже раньше принимавшего участие в приготовлении, взять на себя роль метальщика, и только в 20-х числах февраля состоялось знакомство Генералова и Андреюшкина с третьим метальщиком Осипановым.
По словам Генералова, упорно отказывающегося назвать имена, он имел сношение по этому делу с тремя лицами, которые представляли из себя так называемую «террористическую фракцию» и в действительности руководили приготовлениями к преступлению. Лица эти потому не приняли на себя роли исполнителей, говорит Генералов, что неудобно ходить по Невскому со снарядами людям, находящимся под наблюдением полиции.
Сопоставляя изложенные сведения с прочими данными, надлежит прийти к заключению, что во главе преступного предприятия стояли студенты: Шевырёв, Говорухин и Ульянов, из которых последние двое в действительности находились под наблюдением полиции. Образ действий названных трех лиц приводит к тому же заключению: Шевырёв выехал из Петербурга в половине февраля, Говорухин скрылся, оставив письмо о самоубийстве, а Ульянов в первых числах февраля нанялся учителем к земской акушерке Ананьевой, проживающей во 2-м Парголове. Прожив у Ананьевой два дня, Ульянов вернулся в Петербург, а между тем разные химические препараты, служащие для выделки взрывчатых веществ, направлялись на его имя во 2-е Парголово через посредство Новорусского – жениха дочери акушерки Ананьевой.
Студент Пилсудский, который в г. Вильно свел прибывшего за азотной кислотой Канчера с «Антоном», показал, что «Антон» есть бывший ученик железнодорожного училища Антон Гнатовский. Для задержания его и расследования по г. Вильно вчера выехали туда товарищ прокурора и жандармский офицер.
Участие в набивке снарядов динамитом студента Лукашевича подтверждает и мещанин Волохов, приходивший вместе с Канчером в квартиру Ульянова.
О вышеизложенном всеподданнейшим долгом поставляю себе доложить вашему императорскому величеству.
Граф Дмитрий Толстой 5 марта 1887 г.
Я признаю свою виновность в том, что, принадлежа к террористической фракции партии «Народной воли», принимал участие в замысле лишить жизни государя императора. Участие мое выразилось в следующем: в феврале этого года, в точности времени определить не желаю, я приготовлял некоторые части разрывных метательных снарядов, предназначавшихся для выполнения этого замысла, а именно: часть азотной кислоты для приготовления динамита и часть белого динамита, количество которого определить отказываюсь; затем я приготовлял часть свинцовых пуль, предназначавшихся для заряжения снарядов, для чего я резал свинец и сгибал из него пули, но стрихнином пуль не начинял. Потом мне были доставлены два жестяные цилиндра для метательных снарядов, которые я набил динамитом и отравленными стрихнином пулями, также мне доставленными; перед этим я приготовил два картонных футляра для снарядов и оклеил их коленкоровыми чехлами. – В каком состоянии были в это время запалы снарядов, я не припомню. По набивке этих снарядов, я их возвратил. Собственно фактическое мое участие в выполнении замысла на жизнь государя императора этим и ограничивалось, но я знал, какие лица должны были совершить покушение, т. е. бросать снаряды. Но сколько лиц должны были это сделать, кто эти лица, кто доставлял ко мне и кому я возвратил снаряды, кто вместе со мной набивал снаряды динамитом, я назвать и объяснить не желаю; в приготовлении третьего снаряда я не участвовал и его у себя не хранил; мне известно, что всех снарядов было три, по крайней мере, я не слышал, чтобы было больше снарядов. Ни о каких лицах, а равно о называемых мне теперь Андреюшкине, Генералове, Осипанове и Лукашевиче, никаких объяснений в настоящее время давать не желаю. Точно времени, назначенного для выполнения покушения, я определить не могу, а сделать это приблизительно в настоящее время отказываюсь.
С подлинным верно:
Директор департамента П. Дурново
Рассмотрено его величеством в Гатчине, 22 марта 1887 года. Ген<ерал>–лейт<енант> Оржевский.
Мысль о составлении программы террористической фракции явилась вскоре вслед за решением организовать террористическую группу, т. е. приблизительно во 2-й половине декабря 1886 года. Все были согласны с тем, что ни в одной из существующих программ не выставляется достаточно рельефно главное значение террора как способа вынуждения у правительства уступок и не дается удовлетворительного объективно-научного объяснения террора как столкновения правительства с интеллигенцией – неизбежного, так как оно выражает собой разлад, существующий в самой жизни и неминуемо переходящий, при известной степени обострения, в открытую борьбу. Поэтому и было решено формулировать наш взгляд на террор в особой специально-террористической программе. Были предположены также некоторые организационные изменения в постановке террористического дела, но о них я не считаю удобным говорить, как о них не говорится ничего и в программе.
Вскоре к этому присоединилась мысль составить опыт общепартийной программы, которая могла бы объединить революционные партии. Прежняя программа «Народной воли» по недостатку научной обстановки и некоторой неопределенности своих положений не вполне удовлетворяет революционные кружки, и мы думали, что, исправляя эти ее недостатки и сделав в ней некоторые изменения, можно устранить все существенные причины разногласий и послужить делу объединения революционных сил тем вернее, что предполагавшийся террористический факт должен был вызвать оживление и подъем духа в революционной среде. Кроме того, мы думали, что наша обязанность – приступая к такому серьезному делу, изложить перед обществом не только ближайшие мотивы нашего поступка, но и весь наш политический «credo». Под такими-то побуждениями была составлена общая часть программы, образовавшая вместе со специальною ту «Программу террористической фракции партии „Народной воли“», которую я прилагаю при этом показании. Лично я принимал самое близкое участие в ее составлении и вполне солидарен со всеми выставленными в ней положениями и с тем объяснением, которое дается в ней террору.
В заключение я хочу более точно определить мое участие во всем настоящем деле.
Если в одном из прежних показаний я выразился, что я не был инициатором и организатором этого дела, то только потому, что в этом деле не было одного определенного инициатора и руководителя; но мне одному из первых принадлежит мысль образовать террористическую группу, и я принимал самое деятельное участие в ее организации в смысле доставления денег, подыскания людей, квартир и проч.
Что же касается до моего нравственного и интеллектуального участия в этом деле, то оно было полное, т. е. все то, которое доставляли мне мои способности и сила моих знаний и убеждений.
С подлинным верно.
Директор департамента П. Дурново
Я вполне сознаю, что характер и свойства совершенного мною деяния и мое отношение к нему не дают мне ни права, ни нравственного основания обращаться к вашему величеству с просьбой о снисхождении в видах облегчения моей участи. Но у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось в последние дни, и исполнение надо мною смертного приговора подвергнет ее жизнь самой серьезной опасности. Во имя моей матери и малолетних братьев и сестер, которые, не имея отца, находят в ней свою единственную опору, я решаюсь просить ваше величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием.
Это снисхождение возвратит силы и здоровье моей матери и вернет ее семье, для которой ее жизнь так драгоценна, а меня избавит от мучительного сознания, что я буду причиной смерти моей матери и несчастья всей моей семьи.
Александр Ульянов