В 1894 году я был начальником гродненского почтово-телеграфного округа, в состав которого входит Беловежская пуща. Пуща эта, пространством около 200 000 десятин леса, известна в Европе и знаменита как старинным тысячелетним лесом, так и сохранившимися там до сих пор зубрами. В 1894 году Беловежская пуща состояла уже в распоряжении удельного ведомства, и там только что был достроен для государя императора прелестный дворец. Пуща издавна славилась прекрасной и обильной охотою, не только на зубров, но и на кабанов, коз, оленей. <…>

В половине 1894 года я получил от начальника Главного управления почт и телеграфов Н. А. Безака конфиденциальное письмо, в котором он извещал меня, что государь император Александр III, вероятно, посетит Беловеж в августе месяце, по окончании маневров в Красном Селе, чтобы осмотреть вновь построенный там дворец и поохотиться на зубров.

Безак предлагал мне съездить в Беловеж и, по соглашению с начальством удельным и дворцовым, определить, что нужно сделать для правильного хода почтовой и телеграфной корреспонденции во время пребывания там государя. <…>

Здание дворца построено не знаю в каком стиле; я невежда в этом деле; но могу сказать смело: задуманный и построенный графом Рошфором дворец красив, величествен и оригинален. Внутренняя отделка дворца и его меблировка в высшей степени своеобразны и красивы. Граф Рошфор сказал мне, что император Александр III изъявил желание, чтобы отделка дворца не была пышна; чтобы там не было золота, серебра, бронзы и шелка. Граф Рошфор исполнил в точности желание государя. Вся мебель дворца сделана из дуба, ясеня, ореха, взятых в лесах Беловежской пущи, обита она бумажной и льняной материями, но поражает изяществом, вкусом. Стол в гостиной дубовый, – но какой! Для него взят торец дуба, кажется, в два с лишком аршина, если не в целую сажень толщины, невероятного количества лет! Он гладко выполирован, и можно ясно считать вековые слои его. Я знал число их; теперь не помню. Отсутствие драгоценных металлов и шелка забывается при виде изящных рисунков тканей, сочетания их и разнообразия. Дворец светел, весел и уютен. <…>

В Беловеже не было ни почты, ни телеграфа, и ближайшее почтово-телеграфное учреждение было в 18 верстах, в Гайновке. Необходимо было устроить получение телеграмм и писем в Беловеже, по возможности в самом дворце. <…>

Задача была нелегкая. В несколько дней надо было собрать штат опытных чиновников для почты и телеграфа, заготовить весь материал и построить 18 верст телеграфа. <…>

Самое основное затруднение представляла постройка телеграфа. Проволоку, крюки, изоляторы, аппараты взяли из запасов округа. Но где было взять телеграфные столбы? <…> Обозревая Беловежский лес, увидели там столбы телефона удельного ведомства и тотчас сообразили, что надо воспользоваться ими. Столбы были плохие – тонкие, разной величины и толщины, но главное – ветхие. <…> Недолго думая, энергичные люди механики вырубали тут же мелкие сухоподстойные сосны и заменяли ими гнилые, падающие столбы телефона, а местами ввинчивали крючья с изоляторами в вековые деревья, стоявшие на пути, и протягивали по ним проволоку. <…>

Управление Юго-Западных железных дорог еще летом, при первом слухе о приезде государя в Беловеж, начало строить железнодорожную ветку от Вельска до опушки пущи, у Гайновки. Выстроили в Гайновке красивый, просторный павильон и длинную, широкую платформу-дебаркадер. <…>

Наступил наконец день приезда государя. К 10 часам утра на платформу в Гайновке стали собираться местные власти: губернатор Батюшков, уездный предводитель дворянства и какая-то депутация от крестьян. Объявлено было, что государь нездоров и просит не делать ему торжественной встречи, чтобы не утомлять его. Погода была пасмурная; по временам шел дождь. Я приехал в Гайновку рано; там было собрано до ста почтовых лошадей, запряженных в придворные экипажи и частью в почтовые брички. <…> Государя ожидали большая коляска, запряженная четверкой почтовых лошадей в ряд, и другая, небольшая коляска, запряженная парой его любимых лошадей в английской сбруе, с его кучером – кажется, французом. Почтовые лошади под экипаж государя были выбраны прекрасные, в русской упряжи; ямщик опытный, спокойный, в поярковой[106] ямской шляпе, в русском армяке, с почтовыми бляхами на шляпе и рукаве. <…>

Тихо, едва двигаясь, подходил императорский поезд и почти незаметно остановился. Раскрыли императорский вагон, и на платформу вышел император Александр III.

Служа в гвардейской конной артиллерии, я знал Александра III еще мальчиком. Он числился в первой легкой батарее, имени государя императора, гвардейской конной артиллерии, офицером которой я был в молодости моей. Тогда еще великий князь, Александр Александрович являлся в батарею на парады, разводы и некоторые ученья; всегда любезно и сердечно разговаривал с нами, с офицерами, был очень прост и серьезен. В последний раз я видел его очень близко уже императором, за год перед тем, в Петергофском саду. Император Александр III всегда был очень крупный, здоровый человек, страшный силач, истинный русский богатырь. Такое воспоминание, конечно, сохранил о нем я. Увидев его теперь на платформе в Гайновке, в нескольких шагах от себя, я был поражен. Государь был бледен, лицо его и вся фигура похудели, выражение лица его было тоскливое, страдальческое. Он любезно, но кратко принял приветствовавших его лиц. По докладу губернатора Батюшкова о депутации крестьян он подошел к ним, принял поднесенный ему медлиповец, сказал несколько ласковых слов крестьянам и направился к ожидавшему его экипажу. Он пожелал ехать в своей небольшой коляске, запряженной парой лошадей. В коляску с государем села императрица Мария Федоровна. Вслед за ними потянулись экипажи свиты. Государь ехал тихо. Выйдя на крыльцо павильона в Гайновке, государь выглянул на возвышавшийся перед ним вековой лес, вдохнул в себя смолистый, ароматный воздух и сказал, обратившись к стоявшей подле него императрице: «Какая величественная картина! Какой живительный воздух!»

Началась тихая, семейная, нешумная жизнь царской семьи в Беловеже. Как мне рассказывали граф Рошфор и многие члены свиты их величеств, дворец очень понравился государю. С ним приехала очень небольшая свита: человек восемь или девять генералов; в числе их были лейб-медик его и известный в то время московский доктор Захарьин. Государь был нездоров: окружавшие его лица говорили, что он приехал в Беловеж отдохнуть и лечиться. О болезни его говорили, что она еще не разъяснена и развилась только в последние дни, неожиданно. При таких обстоятельствах настроение всех лиц, окружавших государя, было невеселое.

С государем приехали в Беловеж императрица Мария Федоровна, дети их великие князья Николай Александрович (ныне император Николай II), Михаил Александрович и великая княжна Ольга Александровна. Михаил Александрович и Ольга Александровна были еще дети; кажется, великий князь Михаил еще был одет в матросскую детскую рубашку. Приехали также великие князья Михаил Николаевич, старший член и любимец царской семьи, и брат государя Владимир Александрович. Царская семья разместилась во дворце; там же заняли комнаты министр двора Воронцов-Дашков и доктор Захарьин. <…>

Во дворце был поставлен телеграфный аппарат для высочайшей телеграфной корреспонденции. Ее было так много, что один этот аппарат не управлялся получать и отправлять всю эту корреспонденцию, и в случаях скопления не переданных телеграмм мы отправляли их в почтово-телеграфное отделение, которое и сбывало их по своему проводу. Корреспонденция была чрезвычайно разнообразна, на разных иностранных языках, даже на датском; отправлялись серьезные, государственные распоряжения. При внимании и большом усердии трудная работа эта производилась точно, безошибочно и без задержки. С уважением и благодарностью вспоминаю трудолюбие и бодрость всех этих достойных людей. <…>

В числе первых лиц придворного ведомства, явившихся в Беловеж, был начальник императорской охоты. Он с заведующим охотою Беловежской пущи осмотрел все места, где держится зверь, и составил проект целого ряда охот. Со времени охоты императора Александра II в Беловеже не было царской охоты, и потому теперь там надо было создать все для производства крупных императорских охот. В пуще, на дороге из Гайновки в Беловеж, издавна существовал охотничий дом, называемый зверинцем[107]. При нем огорожено большое пространство леса с пастбищем для зубров, которые поселены там, кажется, около 30 голов. Кроме того, там отгорожено особое место для оленей. При зверинце находится несколько лиц служителей, которые кормят и стерегут всех этих зверей, и там живет заведующий беловежской охотой. В зверинце устроен прекрасный дом для отдыха и завтраков высочайших особ во время охоты. Это центр всей охотничьей жизни. Около него зимою раскладывают корм для поддержки зубров, живущих в лесу, на свободе, и они держатся преимущественно около этого места.

На другой день по приезде государя в Беловеж, рано утром была назначена охота, и они происходили затем каждый день. Государь Александр III редко ездил на эти охоты. Охотники говорили мне, что государь не любит охоты с облавой. Его любимая охота на оленей во время их спаривания, которая очень удачна бывает в лесах Спалы. В Беловеже в эти дни самые ревностные охотники были великие князья; охотники восхищались удачными выстрелами великого князя Михаила Александровича.

В восьмом часу утра охотники обыкновенно выезжали в лес; до места охоты они отправлялись в экипажах; интересно было видеть этот выезд. Все участвующие, даже государь император, были в охотничьих нарядах серого цвета, мягких шляпах; трудно было с непривычки разузнавать их в этой одежде. Впереди в парной бричке ехал заведующий охотой, указывая путь; за ним коляска государя и так далее. В то же время особо выезжала на место охоты царская кухня в нескольких специально для этого устроенных громоздких экипажах. В них помещались особый походный очаг, ледник, ящики с посудой и провизия. Эти тяжелые фуры немало помучили почтовых лошадей. Я никогда не бывал на этих охотах, но мне рассказывали, что в половине дня делался перерыв охоты, и все участвующие в ней приглашались к завтраку. Для производства облавы вызваны были в Беловеж две роты солдат; я видел, как они, обыкновенно рано утром, шли к месту охоты с небольшими флагами в руках. Им тоже готовился завтрак. После завтрака охота возобновлялась и длилась часов до пяти, когда охотники возвращались во дворец и садились за обед.

В это время подвозили ко дворцу всю убитую дичь; везли ее наемные крестьянские подводы. Зубров убивали редко; условлено было щадить их; но они изредка появлялись в этой выставке, и в виде огромных экземпляров. Многочисленнее всего были козы, олени и особенно кабаны. Олени красные были очень крупны, с ветвистыми рогами. Всю эту дичь красиво раскладывали у крыльца дворца; на каждом животном была привязана записка, кто убил его. Когда получалось известие, что царский обед окончен, охотники зажигали факелы для освещения разложенной дичи, и один из них трубил что-то в огромный охотничий рог, давая знать, что выставка дичи готова. Выходили на крыльцо император, императрица, вся царская семья и свита их; подходили к дичи, любовались красивыми животными, рассказывали об особенно удачных выстрелах. Вокруг стояли мы, зрители этого любопытного зрелища. По уходе царской фамилии старший повар выбирал, что признавал нужным для царской кухни; остальная дичь раздавалась лицам, прибывшим в Беловеж для услуг государю. Получил и я несколько коз, кабанов. Дичи было так много, что все солдаты охоты, конюхи, конвой не покупали мяса для котлов.

<…> Жизнь во дворце шла тихо, однообразно. Сколько я мог заметить, распределение дня было там примерно такое. Государь и супруга его вставали около 8 часов утра и пили утренний кофе или чай у себя вдвоем. Мне случилось раз около 8 часов утра проходить по саду во дворец. Идя по дорожке около самого дворца, я увидел царскую чету на балконе веранды. Государь был в халате, императрица – в чем-то белом; оба сидели за столиком, беседовали и кушали чай или кофе. Я шел за кустами, меня не было видно; картина семейной жизни государя была для меня так любопытна, что я невольно приостановился и любовался ею из-за куста.

Государь очень много работал, несмотря на свое болезненное состояние. Ежедневно, утром и вечером, почта, курьеры и фельдъегери привозили ему целые портфели докладов, и ежедневно, столько же раз, он отправлял обратно туго набитые портфели с рассмотренными им делами. Сверх того, телеграф работал день и ночь, приносил ему разные известия и разносил по всему миру его телеграммы. Я изумлялся трудолюбию, работоспособности государя. Он не позволял себе никаких развлечений; он редко ездил на охоту. Утром, до завтрака, он работал обыкновенно у себя в кабинете. Иногда в полдень он ехал с императрицей прокатиться в пуще, разыскивал охотников и завтракал с ними. Вечером он опять удалялся в кабинет, и мне говорили, что огонь в его кабинете горел часто до 2 и 3 часов ночи: значит, до этого часа он работал ночью. <…>

В теперешние предательские времена трудно верится, что император был так доступен, жил так открыто. Для охраны императора в Беловеже не было никаких войск; вызван был только из Варшавы стоящий там кубанский конвой к Две роты пехоты стояли в деревне, но употреблялись исключительно для облав на охоте; от них никогда и нигде не был выставлен караул, ни один часовой. Охрана ограничивалась дворцовой полицией. У входа в парк стояли нижние чины этой полиции и наблюдали за входящими в парк. <…>

Только на ночь, около 10 часов вечера, вокруг дворца по парку выставлялись часовые от конвоя. На рассвете караул этот убирался. Я несколько раз говорил с гродненским губернатором Д. Н. Батюшковым об этой слабой охране; он объяснил мне, что это делается по личному распоряжению государя, который не выносит зрелища окружающих его караулов; они приводят его в нервное состояние. Государь желает жить свободно в Беловеже. Оставить дворец и пущу без охраны было невозможно, ее устроили невидимо. Во всяком случае мы, жившие в Беловеже, не видели охраны, не чувствовали ее, и все пребывание государя прошло мирно, спокойно.

Лица людей, приближенных к государю, делались день ото дня печальнее; расположение духа их мрачнее и озабоченнее. Встречая государя, мы с горестью все видели, что болезненное состояние его развивается, силы слабеют. <…>

Никаких бюллетеней о здоровье государя не издавалось; болезнь его не предавалась еще гласности; но вопрос этот был так близок сердцу каждого из нас, что ежели где-либо сходились два или три человека, между ними тотчас заходил разговор о здоровье государя. Приближенные к государю особы были очень скромны и не болтливы. На вопросы о здоровье государя они отмалчивались, пожимали плечами и вообще не говорили ни да, ни нет! Невозможно было, однако, замолчать то, что столько людей видели и слышали. Разговоры эти питались слухами, и за недостатком точных данных создались целые легенды, может быть, очень неверные. Но вот что говорили тогда: государь не признает серьезности своей болезни или, по крайней мере, не желает сознаться в этом. Он считает болезнь свою случайным недомоганием, последствием усиленных трудов и забот. От этих трудов и забот он и желает отдохнуть в тиши и уединении Беловежа, в семейной своей жизни. Императрица и наследник престола, напротив, очень озабочены болезнью государя. Уступая их требованиям, государь лечится, призвал в Беловеж известного московского доктора Захарьина, но беспрестанно спорит с ним и не исполняет его врачебных указаний. Захарьин просил государя не утомлять себя кабинетной работой, не заниматься по ночам; предписал ему известную диету. Государь отвечал ему на это, что отложить государственные дела он не может. А насчет соблюдения диеты рассказывали следующее. Происходил завтрак или обед во дворце; свита государя обыкновенно завтракала и обедала за столом государя. Государь во время стола потребовал квасу. Сидевший тут же Захарьин подошел к императору, напомнил ему, что просил его не пить квасу, и повторил свое запрещение. Выслушав это, государь шутливо обратился к стоявшему подле него в недоумении лакею и сказал: «Ты слышал, что сказал доктор? А я, русский император, приказываю тебе налить мне стакан квасу!» Захарьин молча поклонился и сел на место; а государь выпил квас. Вечером последовало бурное прение между доктором и непокорным пациентом. Повторяю, я рассказываю то, что в то время рассказывалось всеми, переходило из уст в уста; за подлинность события ручаться не могу. <…>

В противовес этим рассказам другие говорили, что государь сознает опасность своей болезни, что он высказал это императрице и наследнику престола; говорили, что, замечая упадок сил своих, он вызвал с Кавказа второго сына своего, Георгия Александровича. Сбивало с толку то, что в подтверждение правдивости обеих легенд были факты очевидные. Доктор Захарьин внезапно уехал из Беловежа, как говорили, заявив, что присутствие его в Беловеже излишне; что он не может облегчить страдания государя, как скоро тот не исполняет его указаний. И великий князь Георгий, точно, спешно приехал в Беловеж по вызову отца.

Приезд великого князя Георгия Александровича временно оживил царскую семью. Отец и мать были обрадованы здоровым, бодрым видом сына; великий князь цесаревич, искренне любивший брата Георгия, также радовался видимому здоровью брата и свиданию с ним.

Это оживление продолжалось, однако, недолго. Великий князь Георгий внезапно заболел; он простудился на охоте. Погода в Беловеже стояла все время сырая, пасмурная. Климат там вообще неприятный, много суровее, чем в местностях, окружающих пущу. <…>

Великий князь Георгий Александрович, только что прибывший с жаркого Кавказа, не выдержал внезапной, резкой перемены климата, и болезнь его, только что уступившая лечению и прелестному климату Кавказа, быстро разыгралась вновь сильнейшим образом. <…> Доктора Захарьина с дороги воротили телеграммой; он опять появился в Беловеже; на этот раз уж для ухода за двумя пациентами.

Доктор Захарьин тотчас после первого своего приезда в Беловеж высказал убеждение, что климат тамошний вреден для здоровья государя. Самостоятельный пациент не обратил тогда внимания на заявление своего доктора. Теперь Захарьин настойчиво потребовал переезда двора в другой, более сухой и теплый климат ради здоровья великого князя. Что государь не хотел сделать для себя, считая это лишним, он сделал для здоровья сына. Объявлено было о переезде всей царской семьи в Спалу, в Царстве Польском.

Настроение всех нас было грустное. За несколько недель жизни подле государя мы так свыклись с ним, полюбили его, нам так отрадно было в эти тяжелые для него минуты стараться успокоить его, что не хотелось расставаться с ним, прекращать наши заботы о нем. Сознание тяжелой болезни государя со всяким днем разъяснялось, и мы все с ужасом думали, чем кончится все это. Подготовляли отъезд государя как-то грустно, далеко не с тем увлечением и охотою, которые господствовали при приготовлениях к приезду его. <…>

До Гайновки государь, его семья, свита и прислуга переехали в экипажах. Государь ехал опять в своей маленькой коляске, с императрицей, на паре своих лошадей. Первый поезд, свитский, выехал раньше. Государь приехал в Гайновку около пяти часов. Мы собрались опять на обширной платформе, но в совершенно ином настроении духа, чем месяц назад, встречая тут императора Александра III. Все чуяли беду, сознавали, что государь тяжко болен. Стоя на платформе перед своим вагоном, он прощался с нами, сказал нам ласковые слова. Громадная фигура его царила над всеми окружающими; выражение лица его было спокойно; голос ровный, но ослабевший. На лице его видно было страдание, и говорил он, точно прощался с нами навеки. Он снял фуражку и сказал: «Прощайте, господа. Благодарю за все!» – и, поклонившись, вошел в вагон. Мы отвечали: «До свидания, ваше императорское величество! Благодарим ваше величество за внимание и любовь!»