1880 год

28 сентября

Вслед за возвращением в Петербург был прежде всего у Сольского. Много говорили мы с ним о событиях минувшего лета.

Брак государя с Долгорукою, по всей вероятности, совершился¹; но достоверно этого никто не знает, за исключением наиболее приближенных лиц, которые молчат. Говорят, что Адлерберг сильно восставал против брака.

Сольский подтвердил мне слышанное мною уже и прежде, что упразднение Верховной распорядительной комиссии² и III Отделения собственной его величества канцелярии были в принципе решены еще весною, причем приведение в исполнение обеих этих мер предполагалось только осенью. Лорис-Меликов ускорил принятие их собственно потому, что опасался усиления Валуева и Макова, которые, желая привлечь на свою сторону общественное мнение, отступили от прежней ретроградской своей политики и испросили разрешение государя заняться пересмотром, в либеральном духе, положения о земских учреждениях и законов о печати. Дабы предотвратить дальнейшие с их стороны попытки к упрочению их влияния, Лорис поспешил докладом его величеству о возможности закрыть Верховную комиссию, а затем и об упразднении III Отделения, с подчинением всей вообще полиции, не исключая и государственной, министру внутренних дел. Понятно, что пост этого министра достался самому Лорису.

Чтобы не раздразнить окончательно Макова, который пользуется особым покровительством Долгорукой, необходимо было сохранить за ним какой-либо портфель; иначе он лишился бы занимаемого им прекрасного помещения на Большой Морской и министерского оклада. В видах удовлетворения его выделены для Макова из состава Министерства внутренних дел: бывшее прежде самостоятельным Министерство почт и телеграфов и, сверх того, Департамент иностранных исповеданий. Оклад содержания оставлен ему прежний, т. е. по 26 000 рублей в год.

Оставление за Маковым почтового ведомства возбуждает, однако, теперь в Лорисе некоторые опасения, потому что начальник этого ведомства имеет в руках своих страшное политическое орудие – перлюстрацию; письма вскрываются, читаются и, в случае чего-либо выходящего из общего ряда, представляются в подлиннике государю, иногда же из них делаются только выписки – и это самое опасное, так как в извлечении легко представить содержание письма в извращенном виде. Известен случай с Селиверстовым. Покойный шеф жандармов Мезенцов просил государя о назначении Селиверстова ему в товарищи. Государь изъявил предварительное согласие. Но затем, через два или три дня, когда Мезенцов поднес к подписанию проект указа, его величество сказал, что берет слово свое назад, так как узнал о Селиверстове чрезвычайно невыгодное для него обстоятельство, при этом государь показал Мезенцову представленную почтовым ведомством выписку из корреспонденции Селиверстова, в которой сообщались самые неблагоприятные слухи как о самом государе, так и о великих князьях и некоторых министрах. Мезенцов был совершенно поражен. Заявив его величеству, что убежден в невинности Селиверстова, которого знает чуть не с детства, он просил разрешения расспросить его самого. Государь согласился. Оказалось, что в письме, извлечение из которого было представлено государю, Селиверстов рассказывал приятелю о весьма огорчавшем его настроении петербургского общества, в котором легко и даже охотно распространяются самые неблагоприятные для правительства слухи, так, например, про государя говорят то-то, про великих князей рассказывают то-то, про министров то-то. Составитель извлечения сохранил только эти слухи, опустив ту часть письма, в которой выражалось несочувствие и даже порицание распространителям подобных вестей.

В настоящем случае, к счастью для Селиверстова, дело разъяснилось. Но сколько бывает случаев, когда обвинения, взводимые официальными чтецами чужих писем, остаются нерасследованными и непроверенными. В таких случаях в уме монарха нередко зарождается подозрение против людей, ни в чем не повинных, изгладить которое нет возможности.

Если в нынешнее смутное время нельзя, к сожалению, вовсе отказаться от перлюстрации писем, то оставлять такое оружие в руках людей, не безукоризненно честных и притом враждебных первому министру, – для него более чем опасно. Ввиду этого понятно, что Лорис очень сожалеет об оставлении Макова министром почт.

Я оставил Сольскому записку о совещательном собрании гласных и просил его о совершенно секретном отзыве. Он обещал заняться ею на этих днях.

10 октября

Сольский возвратил мне мою записку о совещательном собрании и очень одобрил ее. Он советовал только не пускать ее в ход на первых порах и вообще быть чрезвычайно осторожным ввиду нерасположения цесаревича к великому князю [Константину Николаевичу].

15 октября

Женитьба государя, о которой все говорили, но о которой никто не знал ничего достоверного, стала теперь общеизвестным событием. Венчание совершилось в июле, по словам одних – в Ропше, по уверению других – в сельской церкви близ Горского Села. При венчании присутствовали: князь Суворов, граф Д. А. Милютин и граф Лорис-Меликов. Граф А. В. Адлерберг, не советовавший государю вступать в брак, не был при венчании.

Рассказывают, что Долгорукая побудила государя к этому важному и решительному шагу тем, что незадолго до отъезда его в Ливадию, когда зашла речь об опасности, могущей предстоять ему на пути, бросилась к его ногам и слезно умоляла взять ее в императорский поезд (до сих пор ездила она в отдельном поезде), чтобы, в случае несчастия, погибнуть вместе. Государь был растроган и согласился. Затем, опасаясь, в случае смерти своей, оставить ее и детей без имени и положения, он решился на брак. В обществе событием этим очень недовольны; в царской семье тоже. Цесаревич и цесаревна, которых государь вызвал в Ливадию для знакомства со своей женою, выказали ей только вежливость, и притом весьма сдержанно. При первом свидании Долгорукая, теперь светлейшая княгиня Юрьевская, упала на колени перед цесаревною, умоляя о прощении. Разумеется, ее подняли, но без сердечной теплоты.

21 октября

<..> Лорис-Меликов приехал ко мне. <..> Я заговорил с Лорисом о великом князе, о нападках на него в газетах, о нелюбви к нему цесаревича и, в заключение, сказал, что так как причиною всех этих бед морское ведомство, то, по возвращении его высочества, намерен советовать ему отказаться от Морского министерства, чтобы упрочить себя в должности председателя Государственного совета. Лорис, очевидно соглашаясь со мною, отвечал: «Если бы у председателя вашего был нюх, то он давно бы сложил с себя генерал-адмиральство. Впрочем, теперь это не главное. Дело также и не в злополучной поповке³, о которой теперь так кричат. Придет ли «Ливадия» в Ялту с распущенными флагами и оркестром музыки или доплетется с подшибленными крылышками – вопрос не в том⁴. Особенно важны теперь личные отношения с государем!..» И граф взглянул на меня многозначительно. Признаюсь, я не совсем понял его слова, но не просил объяснения, думая, что он сам даст мне ключ к разгадке. Лорис этого, однако, не сделал. Вдумываясь потом в сказанное графом, я пришел к заключению, что он намекал на необходимость сближения с княгиней Юрьевской. Этому бы я очень не сочувствовал. Конечно, нужно жить с ней в ладах, но особенно ухаживать за нею никак не следует. Не говоря уже о чувстве собственного достоинства, не нужно упускать из виду, что интимность с княгиней – лишний повод к неудовольствию цесаревича, а в этом-то главная наша беда.

Разговор с Лорисом перешел на известную ему мысль великого князя о призыве в Государственный совет представителей дворянства и земства. Нужно сказать, что незадолго до нашего свидания, т. е. в сентябре месяце, Лорис призывал к себе всех редакторов повременных[252] изданий и объявил им, чтоб они отложили в сторону всякие мечтания о центральном представительстве не только в виде конституционных палат, но даже и под видом совещательной земской думы. Меня очень беспокоило, не будет ли это заявление препятствовать осуществлению проекта, разработанного мною минувшим летом. Рассказав Лорису в кратких чертах о прошлогодних заседаниях (оказалось, что он об них знал) и о поручении, данном мне великим князем, я спросил его, есть ли, по его мнению, возможность успеха этого дела или же следует сдать его в архив. «Отчего же, – сказал с живостью Лорис, – я восставал против конституционных стремлений, у нас теперь невозможных; но в то же время я вполне разделяю мысль о необходимости выслушивать мнение толковых и практичных людей. Мы не раз говорили о том с Абазою. Нет, не бросайте вашего проекта, – он может пригодиться. Нужно только подумать, да подумать о том, как бы осторожнее и практичнее это сделать».

Я, разумеется, сказал Лорису, что без него великий князь не сделает по этому вопросу ни шага и, по всей вероятности, тотчас же по возвращении сообщит ему предположения свои.

22 ноября

Государь возвратился и, прибыв в Зимний дворец, позвал к себе в кабинет прежде всех других (не исключая и цесаревича) великого князя Константина Николаевича. Когда он вошел, его величество обнял брата и сказал: «Какой вздор распустили в городе! Все эти слухи о тебе не имеют никакого основания»⁵. Затем был разговор о некоторых текущих делах морского ведомства, причем государь спросил вскользь о «Ливадии», без всякой горечи. Великий князь приемом этим очень доволен.

23 ноября

Вчера вечером получил я от великого князя представленный ему министром финансов список с указа об отмене налога на соль. Я чрезвычайно был обрадован этою мерою, но вместе с тем был поражен тем, что она последовала без рассмотрения столь важного вопроса в Государственном совете. Тотчас же написал я об этом великому князю, убедительно прося его высочество переговорить с А. А. Абазою, а если окажется возможным, то и с самим государем, чтобы предупредить на будущее время повторение подобных случаев.

Сегодня утром великий князь пригласил меня к себе и сказал, что вполне разделяет мой взгляд на неудобство подобных законодательных импровизаций, что с Абазою он переговорил, но что государю ничего уже сказать не может, – так как вслед за подписанием указа государь сам сообщил ему об этом, и великий князь, душевно обрадованный благодетельною для народа реформою, горячо обнял брата и сказал ему, что отмена соляного налога напоминает ему первые счастливые годы нынешнего царствования. «Вы понимаете, – прибавил великий князь, – что после этого мне неудобно говорить с государем о том же указе в укоризненном смысле».

25 ноября

Как нарочно новый сюрприз Государственному совету. В «Правительственном вестнике» обнародован штат[253] Департамента государственной полиции, также не рассмотренный в совете. Я опять написал великому князю, прося его серьезно подумать об опасности утверждения разных законодательных мер по непосредственным докладам министров.

26 ноября

На выходе по случаю георгиевского праздника⁶ виделся я, между прочим, с Сольским и графом Лорис-Меликовым. Первый, точно так же, как и я, был огорчен очень бесцеремонными действиями министров и сообщил мне, что заявлял уже свое мнение им обоим. Вместе с Сольским подошли мы к Лорису. Поздравив его с осуществлением заветной его мысли об отмене соляного налога, я затем откровенно сказал графу, с некоторою даже горячностью (к сожалению, мне очень свойственною), что не ожидал от него и от Абазы проявившегося теперь дважды уклонения от законного порядка рассмотрения законодательных дел. Я заключил мои слова тем, что, несмотря на проповедываемую ими необходимость водворения законности, они сами нарушают ее, и притом без всякой нужды, так как Государственный совет никогда бы не восставал против обеих предложенных ими мер. Между тем, обходя Государственный совет, они подают крайне опасный пример другим министрам, которые станут, пожалуй, подносить к непосредственному утверждению государя такие меры, коим ни Лорис, ни Абаза не будут сочувствовать.

Лорису объяснение это было неприятно. Стараясь оправдаться, он сказал мне, что вопрос об отмене соляного налога его вовсе не касается, так как дело это ведено было министром финансов, и что штат Департамента государственной полиции не мог быть внесен в Государственный совет по очень важным причинам. Он прикажет изложить их в особой записке, которую доставит ко мне с просьбой доложить ее великому князю.

29 ноября

Лорис-Меликов сообщил о моих возражениях Абазе, который заехал ко мне вчера, но не застал меня дома. Сегодня утром я поехал к нему. <..> Он сообщил мне потом, что Лорис-Меликов доводил о возражениях Сольского и моих до сведения государя. Его величество, выслушав Лориса, подумал немного и затем сказал: «Странно, когда я сообщил об этом указе брату Константину Николаевичу, он не только ничего не возразил мне, но даже обнял и поздравил меня».

3 декабря

Лорис дуется на меня за откровенные объяснения с ним на георгиевском празднике. Он говорит со мною не иначе как «ваше превосходительство» и вообще в церемонном тоне. Я рассказал об этом полушутя великому князю Константину Николаевичу, прибавив, что, может быть, Лорис, теперь почти всемогущий, нажалуется на меня государю под тем или другим предлогом. «Не бойтесь, – возразил великий князь, – государь очень хорошо поймет, в чем дело, и никогда не будет сетовать на вас; напротив того, он вполне оценит исполнение вами своей обязанности».

15 декабря

Несмотря на натянутые мои отношения к Лорису, мне пришлось поехать к нему для объяснений по одному довольно серьезному делу. Он внес в Государственный совет представление по вопросу о порядке отбывания воинской повинности лицами, состоящими под надзором полиции по случаю прикосновенности их к социально-революционной партии. В существе своем вполне правильное, представление это страдает в отношении к подробностям проектированных правил и к самому приложению их. Желая предупредить напрасные споры в заседании по такому щекотливому делу, я поехал к Лорису и объяснил ему свои замечания.

Выслушав меня, он тотчас же понял, в чем дело, и сказал: «Замечания ваши я нахожу правильными и охотно с ними соглашаюсь. Но если в заседании будут возражения по существу дела, то я не уступлю ни единого волоска. Вы понимаете меня: речь идет об охранении особы государя. До сих пор мне удалось его уберечь, но за будущее никто отвечать не может. Раздайся снова какой-нибудь злополучный выстрел, и я пропал, а со мной пропала и система моя. От „новых веяний“ (так окрестила вся журналистика либеральную систему графа Лорис-Меликова) мы перейдем опять чуть ли не к инквизиции».

Эти слова показались мне знаменательными: несмотря на весь блеск своего положения, Лорис не обманывает себя насчет своей шаткости. Окончив объяснения по делу, я хотел переговорить с графом относительно предположения великого князя просить государя о назначении к новому году двух новых членов Государственного совета, именно Любощинского и Ковалевского. <..>

Когда Лорис услышал, что Ковалевского предполагается назначить членом Государственного совета, он вскочил со своего кресла и бросился меня обнимать.

20 декабря

Обедал у Грейга. Обед был в честь великого князя Константина Николаевича. Приглашены были преимущественно лица, близкие его высочеству: Головнин, Рейтерн, Абаза, князь Урусов, Набоков, Сольский и я. Обед был замечателен в гастрономическом отношении. Беседа была оживленная и совершенно непринужденная. Сольский, мой сосед за столом, рассказал мне, что великий князь в очень хороших отношениях с княгиней Юрьевской и, согласно обычаю своему в отношении ко всем молодым дамам, целует у нее руку. При дворе говорят, разумеется, что он делает это из угодничества. Цесаревич крайне недоволен такою интимностью.

После обеда Набоков сообщил мне, что государь одобрил предположения его об очищении состава 2-го департамента Сената и о назначении в этот департамент людей умных и свежих⁷. Это в высшей степени важно. Старшим сенатором, за уходом Любощинского, будет назначен Арцимович. Я был этим очень удивлен и обрадован, так как при Палене государь два раза отказывал в назначении Арцимовича первоприсутствующим в Уголовный кассационный департамент, говоря, что он – красный. Набоков объяснил мне, что и на этот раз в уме государя возникли сомнения в отношении к Арцимовичу, но что он взял на себя подробно доложить его величеству о несправедливости взводимых на Арцимовича обвинений, корень которых заключался в том, что он, будучи калужским губернатором, энергически и без послаблений сильным мира сего (особенно богачу Мальцеву) вводил в действие положение 19 февраля 1861 года.

«Уверен ли ты в этом?» – спросил государь. «Совершенно уверен, ваше величество, – отвечал Набоков. – Я знал Арцимовича с Училища правоведения; потом мы долго служили вместе с ним, и я отвечаю за него головою».

«Ну, очень рад, что он не таков, каким его мне многие описывали, – сказал государь. – Согласен на его назначение».

22 декабря

Указы о Любощинском и Ковалевском подписаны. При этом государь сказал великому князю, что, предоставляя ему заботу о приискании полезных членов Государственного совета, людей трудящихся, его величество в то же время сохраняет за собою право назначать в совет людей, по прежним их заслугам достойных получать высшее в империи служебное положение. На этом основании назначается теперь членом совета киевский генерал-губернатор Чертков. Относительно его великий князь спросил: «Не глуп ли он?» Государь отвечал: «Совсем не глуп. Беда только в том, что он преисполнен строгановской спеси. Я не могу оставить его генерал-губернатором, так как он не может переварить мысли о посланной мною в Киев сенаторской ревизии. Между ним и сенатором Половцовым происходят чуть ли не ежедневные столкновения. Между тем вовсе уволить его я не хочу». Назначается также членом совета варшавский генерал-губернатор Альбединский.

31 декабря

Сегодня было чрезвычайно интересное заседание Государственного совета по случаю рассмотрения в Общем собрании государственной росписи на 1881 год. В ответ на очень обстоятельные и толковые соображения А. В. Головнина (он каждый год представляет Общему собранию подробные замечания по проекту государственной росписи), А. А. Абаза, соглашаясь с справедливостью многих заявлений Александра Васильевича, выразил очень красноречиво и интересно как взгляды свои на наше финансовое положение, так и финансовую программу свою. Прежде всего он объяснил, что главная причина нынешних наших бед – минувшая война, стоившая нам более миллиарда рублей. Одних процентов по этой сумме приходится платить 50 миллионов рублей в год. Затем весьма многие расходы возросли вследствие упадка стоимости наших денег, происшедшего от усиленного выпуска кредитных билетов.

Для поднятия нашего финансового положения Абаза считает нужным прежде всего уменьшить количество бумажных денег, но не вдруг, чтобы не произвести кризиса, а постепенно, внося ежегодно в смету в течение 8 лет по 50 миллионов рублей на погашение кредитных билетов. Этим способом изъяты будут 400 миллионов, т. е. то именно количество бумажных денег, которое выпущено было на военные потребности. Такою мерою кредитный рубль восстановится, конечно, не в полной ценности, но, по крайней мере, в том курсе, какой он имел до войны. Затем, для усиления средств Государственного казначейства, министр финансов считает необходимым ввести разные новые налоги, преимущественно с людей достаточных, мало платящих в настоящее время. Между прочим, предполагается восстановить налог с золотопромышленников, который совершенно справедлив и притом может доставить казне около полутора миллионов рублей в год. С другой стороны, Александр Агеевич полагает нужным значительно облегчить неимущие классы, во многих местностях изнемогающие под бременем платежей. Независимо от последовавшей уже отмены соляного налога он считает возможным уменьшить выкупные платежи приблизительно на 9 миллионов рублей, которые будут почерпнуты не из общих средств Государственного казначейства, а из особого, приисканного им источника. Кроме того, в Министерстве финансов производятся работы по вопросу, неоднократно возбуждавшемуся и при М. X. Рейтерне, и при С. А. Грейге, – об отмене подушной подати.

С приведением в исполнение всех этих предначертаний податная система наша улучшится и будет более справедлива, с чем вместе поднимутся и платежные силы огромной массы крестьян, которые нередко лишаются теперь последней лошади или коровы, продаваемых для уплаты податных недоимок, постоянно возрастающих.

В заключение министр финансов объяснил, что все это будет бессильно к водворению у нас здоровой финансовой политики, если не будут приняты самые решительные меры к сокращению государственных расходов. Прежде и важнее всего сокращение расходов по военному ведомству. Россия решительно не в состоянии содержать теперь такую армию, какую имела она до войны.

Потом, нужны сбережения и по другим частям управления, кроме лишь таких, на которые не нужно жалеть денег, собственно потому, что издержки на них ведут к подъему народного благосостояния; к таким расходам Абаза относит издержки на училища и школы, на устройство судебной части и на пути сообщения. При строгом соблюдении экономии в государственных расходах, по мнению Александра Агеевича, необходимо всячески поощрять трудолюбие и бережливость частных лиц – главные источники народного богатства. Речь Абазы, изложенная мною наскоро и в самых общих чертах, но в действительности весьма обдуманная и подробная, произвела в совете очень благоприятное впечатление.

1881 год

3 января

Великий князь после сегодняшнего моего доклада завел речь о газетных статьях, передающих по слухам суть речи Абазы о финансовых его видах и изъявляющих при этом сожаление о непубличности заседаний Государственного совета. Выразив и с своей стороны сочувствие этой мысли, великий князь спросил меня, что я об ней думаю. Я сказал, что, к крайнему сожалению, не могу разделять взглядов его высочества. Публичность суждений имеет, конечно, много за себя; но в отношении к нашему совету едва ли оно применимо.

Совет так беден силами, что открытие для публики дверей его совершенно уронит это высшее у нас учреждение в мнении общества. Теперь хотя и порицают нас иногда за то или другое законоположение, но вообще имеются все-таки весьма высокие понятия о Государственном совете. В сущности, дела рассматриваются у нас – насколько возможно для людей преимущественно кабинетных – очень основательно, а читая наши отчеты и мотивированные мнения совета, можно предположить, что в совете сидят чуть не Солоны[254]. При публичности заседаний иллюзия совершенно исчезнет, а это было бы, конечно, нежелательно. Далее, непривычка говорить публично и опасение сказать что-либо такое, что могло бы быть подхвачено и осмеиваемо в печати, наверное удержит от участия в суждениях многих наших старичков, познания и опытность которых теперь иногда полезны. В результате бы оказалось, что говорило бы всего пять-шесть человек (например: Абаза, Сольский, Милютин, Урусов, Головнин, Победоносцев, Грот), т. е. лица, большею частью занимающие министерские должности. Для авторитета Государственного совета, который должен обсуждать представления министров, это невыгодно.

Великий князь возразил, что хотя отчасти я прав, но упускаю из виду, что публичность заседаний побудила бы членов к более тщательному изучению дел и к всесторонней предварительной разработке заявляемых замечаний. Я позволил себе выразить сомнение в безусловной справедливости этого возражения. «Действительно, – сказал я, – можно ожидать особого усердия со стороны некоторых членов, представляющихся не более как самоуверенными посредственностями, но что выиграем мы от их болтовни? При настоящем порядке о наивности этих господ мы иногда посмеемся между собою, а затем они пропадают бесследно, в случае же открытия советской залы для публики и печати наивности эти будут разноситься по всей России. Наконец, некоторые из членов пожелают, пожалуй, рисоваться перед публикой… тогда будет беда совершенно иного рода».

Хотя великого князя слова мои несколько коробили и он не сдался официально, но, кажется, убедился моими соображениями или, по крайней мере, поколебался в совершенной правильности первоначального своего взгляда. Разговор наш его высочество заключил тем, что нужно бы дать ход записке об учреждении при совете совещательных собраний гласных, о чем он, при первом удобном случае, переговорит с Лорис-Меликовым. Кстати, запиской этой великий князь очень доволен. <..>

12 января

Граф П. А. Шувалов, с которым я давно не видался по случаю его отъезда на праздники в Москву, выразил мне сегодня сочувствие назначению членами Государственного совета Любощинского и Ковалевского, которых он считает людьми умными и полезными. «А знаете ли, – прибавил он, – что было время, когда Любощинский висел на волоске? В 1866 г. государь был очень недоволен прениями петербургского земского собрания, в которых принимал участие и Любощинский. Его величество, будучи рассержен, хотел уволить его от службы. Тогда я доложил, что этого сделать нельзя, так как Любощинский – сенатор Кассационного департамента, а потому пользуется правом несменяемости наравне со всеми членами новых судебных мест. Государя это чрезвычайно поразило, и он сначала не хотел мне верить. Оказалось, что в свое время вопрос о несменяемости не был в точности разъяснен его величеству. Государь предполагал, что новый закон будет ограждать судей только от произвола министра, но ничуть не ограничит собственных его прав. Когда истинное значение закона было вполне разъяснено, государь приказал оставить без последствий первоначальное его намерение об увольнении Любощинского».

13 января

Сольский сообщил мне, что Лорис, вследствие неоднократных разговоров с великим князем о желательности призыва в Государственный совет гласных от земств и городов, советовался с ним о том, как бы лучше и осторожнее привести эту мысль в исполнение. Предложить ее в том же виде, как предположено в нашей записке, Лорис боялся, потому что цесаревич, не далее как в прошлом году, был против проекта великого князя. Ввиду этого он намерен, кажется, не предлагая теперь никакого постоянного учреждения при Государственном совете, просить о призыве депутатов от земств и городов в редакционную комиссию, на которую будет возложено предварительное рассмотрение законодательных предположений, имеющих быть составленными по окончании сенаторских ревизий. Может быть, он и прав, хотя это не совсем то, что нами предполагалось, но все же лучше сделать шаг вперед, чем вовсе его не делать. Сольский сообщал мне еще несколько интересных вещей.

Граф П. А. Шувалов, говоря с ним о Лорисе, сказал, что, по его мнению, Лорис ведет дело хорошо и что до сих пор им не сделано ни одной ошибки. Другое. В конце декабря Сольский был приглашен к государю обедать. Княгиня Юрьевская вела себя совершенно естественно, говорила о предметах простых и не вдавалась в какие-либо глубокомысленные суждения. Государь, по-видимому, очень занят ею и наблюдает за тем, как держит она себя и как обращаются с нею другие. Зовет она государя – Сашей. По случаю приглашения нужно было сделать визит княгине Юрьевской. Между министрами, удостоившимися приглашения, возник вопрос: как ехать к ней, т. е. в каком платье: в сюртуке ли, как к частному лицу, или в мундире, как представляются особам императорского дома. Из этого сомнения выручил князь С. Н. Урусов, присоветовавший ехать прямо из Комитета министров, в заседание которого ездят в мундирном фраке.

Затем, по случаю Нового года, возник другой вопрос: нужно ли в первый день праздника расписаться у княгини. Валуев предложил министрам обращаться к нему, посоветоваться об этом в Комитете и поступать однообразно.

На деле он поступил иначе: в Комитете об этом не было и речи, а в первый день Нового года Валуев с Маковым и Урусовым, во время церковной службы, отправились расписаться, приглашая с собой и Сольского. Он отказался и не пошел, заявив, что общего уговора не было и что он не считает возможным действовать без соглашения с прочими товарищами. Урусов, по возвращении в церковь, сказал Сольскому: «Нужно сознаться, мы порядочно подловаты».

Сабуров оказался еще подловатее: он ездил расписываться у княгини Юрьевской не только в Новый год, но и в Рождество.

18 февраля

Против Лориса большая оппозиция в высших кругах. Главною виною ставят ему то, что он в погоне за популярностью совершенно распустил печать, дозволяющую себе судить не только свободно, но и дерзко и резко про все и про всех. Наиболее ожесточенные крикуны – Тимашев, Делянов и Победоносцев. Валуев и Маков тонко улыбаются, но благоразумно молчат, потому что, несмотря на все эти обвинения, Лорис всемогущ.

Предложенная им государю мысль об учреждении редакционной комиссии с призывом в нее депутатов от земств и городов принята его величеством хорошо. Для обсуждения этого вопроса учреждено совещание под председательством Валуева, с участием цесаревича, великого князя Константина Николаевича, Лориса, Абазы и Сольского. Собираются они в Аничковом дворце.

20 февраля

Лорис, кажется, тоже не чужд подловатости. Говорят, он сильно ухаживает за княгиней Юрьевской. Рассказывают даже, будто бы он намекнул государю на то, что следовало бы официально признать ее императрицей и короновать ее. Государь не высказался за это, но и не возражал. Быть может, что семя, заброшенное в его ум, даст через несколько времени росток. Это тем более возможно, что, будучи страстно влюблен в нее, он очень недоволен недостатком сердечности и внимания к ней со стороны цесаревича, цесаревны и некоторых других членов императорской фамилии.

В народе рассуждают о женитьбе государя различно. Мне рассказывали, что, видя княгиню Юрьевскую, гуляющую в Летнем саду с государем, простолюдины называют ее мамзелью. Затем рассказывали мне также, будто бы бабы говорят, что батюшку-царя попутал леший и что Бог теперь оставил его. Напротив того, с другой стороны, меня уверяли, что мужики рассуждают так: «Как же быть без хозяйки? Матушка-царица умерла, так делать нечего, – пришлось повенчаться с другою».

У графини Клейнмихель встретился я сегодня с княгиней Мещерской, сестрой княгини Юрьевской, и был ей представлен. Вид у нее торжественный.

28 февраля

Совещание под председательством Валуева, собиравшееся в Аничковом дворце, единогласно одобрило, с некоторыми изменениями в подробностях, предположения Лорис-Меликова⁸ о редакционной комиссии с призывом в нее депутатов от земств и городов. Государю представлен совещанием журнал по этому делу. Прочтя его, его величество изъявил предварительное согласие на проектированную меру, сделал несколько частных заметок и в заключение решил, что по важности дела оно должно быть окончательно обсуждено в Совете министров.

Когда сообщили об этом великому князю Константину Николаевичу, он сказал, в присутствии цесаревича: «Как жаль! Там будет, вероятно, оппозиция со стороны Победоносцева». – «Что ж за беда, – возразил цесаревич, – тем лучше. Разные взгляды могут только способствовать разъяснению вопроса».

Третьего дня арестован один из главных вожаков социалистической партии, Желябов, участвовавший в различных покушениях на жизнь государя. Аресту этому придают весьма важное значение.

1 марта

В два часа приехал ко мне статс-секретарь Государственного совета Н. М. Рембелинский, совершенно встревоженный, и сообщил мне, что до него дошел слух с двух различных сторон о новом и притом ужасном покушении на жизнь государя. Я немедленно поехал с ним в Зимний дворец. К несчастью, весть была справедлива. По улицам была заметна какая-то особенная суетливость; все спешили ко дворцу. Туда же шли быстрым шагом войска; около дворца разъезжали казачьи патрули. В темном коридоре дворца, находящемся около покоев государя, застал я уже многих высших сановников и придворных, а также дам. О подробностях страшного покушения узнали мы от конвойных казаков, бывших в коридоре. Некоторые из них, несмотря на раны, наскоро перевязанные носовыми платками, не покидали своих мест. Надежды на спасение государя не было.

В кабинете государя, куда его величество был принесен на походной кровати, была только царская семья, граф Адлерберг и граф Лорис-Меликов. В три четверти четвертого пришли нам сказать, что государь скончался. Почти все плакали. Горе было неподдельное.