…Блестящий, отчаявшийся, изнуренный царствованием, большой и страстный человек

Александр II вошел в историю как «царь-освободитель» и «царь-мученик». Он был великий реформатор, но, по несправедливости судьбы, наименования Великий, которого он вполне заслуживал, ему не досталось. А между тем его царствование – один из важнейших периодов в истории России XIX века, ведь именно на долю Александра II выпала миссия проведения крупнейших преобразований, – переломивших эпохи – крепостническую и капиталистическую, – переломивших резко, ибо, по российской традиции, реформы сильно запаздывали. Он взвалил на себя неподъемную работу и выполнил ее, правда, не до конца. Его постигла судьба всех реформаторов – при жизни быть непрерывно атакуемым справа и слева и только после смерти получить справедливую оценку, признание масштаба им содеянного.

Естественен интерес к его реформам, а через них и к личности монарха-преобразователя. В течение полувека до него ходила Россия вокруг да около реформ, главной из которых была, как тогда говорили, эмансипация – отмена крепостного права. Ведь, давая личную свободу миллионам крестьян, она должна была подвести базис под свободу предпринимательства, без которой невозможен экономический подъем. Однако ни Александр I, еще наследником воспринявший идеи эпохи Просвещения, в том числе личной свободы, и понимавший всю неизбежность упразднения крепостничества, ни его преемник, Николай I, так и не решились пойти на столь крутую ломку сложившегося уклада. И это при огромном престиже Александра I после победоносной Отечественной войны и при апогее верховной власти, которого достиг его преемник.

Николай I тоже достаточно хорошо осознавал, что исторические часы, заведенные на крепостническое время, уже истекли. Но при всей его внешней решительности, безапелляционности, репутации отца-командира, уверенного в своем праве на любой приказ, при горячем желании блага для России и ее населения, дальше учреждения нескольких крестьянских комитетов (1826–1848 гг.), работа которых тщательно ограждалась от посторонних глаз, дело не пошло. Осуществление рискованной перестройки хозяйственных и социальных отношений было оставлено им на будущее, и вся тяжесть противоборства с застоявшейся стариной, для одних – сытой и комфортной, для других – непереносимой, пала на его сына, человека несравненно более мягкого, склонного к колебаниям, легко поддающегося чужому влиянию. И этот осторожный и рано уставший человек повел государственный корабль по неведомому и опасному курсу. Как это произошло?

К частному человеку и к государственному деятелю жизнь и история предъявляют совершенно разные требования: многочисленных достоинств частного человека может оказаться явно недостаточно для государственного деятеля, вернее, политику просто нужны другие, особые качества. И в этом смысле – соотношения верховного правителя и частного лица – Александр II являет несомненную психологическую загадку, достойную изучения. И загадку тем большую, что автократический режим, да еще и в абсолютистской, самодержавной его форме, провозглашающей неограниченность и незыблемость монарших прерогатив только по праву рождения, стимулирует гипертрофию личностного начала, взращивает индивидуализм, позволяет сбрасывать с себя узду самоконтроля, из чего так часто и легко прорастает деспотизм. Соотношение рационализма, государственного подхода (с неизбежным отказом от личных взглядов и симпатий) и эмоциональности, душевных движений частного лица и дают в итоге неповторимый портрет крупного политика. Жизнь Александра II – человека и императора, свершившего буквально гражданский подвиг и павшего жертвой своих самых нетерпеливых и радикально настроенных подданных, увидевших преимущественно то, чего он не сделал, – очень поучительна.

Каким же видели Александра II его современники? Каким он был, каким представал не перед историками и следующими поколениями, неизбежно взвешивавшими прежде всего его деятельность, а перед теми, кто непосредственно его наблюдал: случайными прохожими и близкими людьми, военными и придворными, чиновниками и министрами?

Многие сотни тысяч людей могли сказать, что они видели императора, тысячи могли похвалиться тем, что они с ним много или периодически работали, неоднократно близко встречались; наконец, сотни людей общались с ним повседневно. Поистине нет на свете людей, находящихся под более пристальным и неусыпным вниманием, чем носители верховной власти. В России это были монархи, самодержцы. Поэтому о них сохранилось так много свидетельств очевидцев. Встреча с монархом – событие в жизни каждого, и если уж мемуаристу довелось его увидеть, а тем более поговорить с ним, то в текст мемуаров это непременно вводилось.

Свидетельства об Александре II сохранились самые разнообразные: поверхностные и глубокие, описывающие чисто внешние детали – облик, манеру держаться, одежду, – фиксирующие случайно брошенное слово, и аналитичные; лиц, осчастливленных встречей, или, напротив, обиженных, раздосадованных. Словом, все видели царя в разных обстоятельствах, а значит, и по-разному. Его время оставило потомкам много мемуаров. Среди них есть такие, которые целиком посвящены Александру II. Значит, в них отражен какой-либо эпизод из жизни и мемуариста, и монарха. Но в крупных, «классических» по форме воспоминаниях и дневниках этот российский самодержец тоже нередко оказывается представлен как бы моментальным снимком. Короче говоря, относящаяся к Александру II мемуаристика не что иное, как рассыпанные стеклышки мозаики, которая может стать отчетливой картиной, только если посажена на прочную основу. Для того чтобы каждый фрагмент мемуарной мозаики встал на свое место, необходимо краткое жизнеописание Александра II.

Великий князь Александр Николаевич, будущий император Александр II, родился 17 апреля 1818 года в Москве, в семье третьего сына покойного императора Павла I, брата царствующего Александра I, – великого князя Николая Павловича и прусской принцессы, принявшей при крещении в православие имя Александры Федоровны. Он был первенцем этой впоследствии многодетной четы. На Александра было обращено особое внимание родителей и двора, его рождение воспринималось как дело государственной важности, о чем свидетельствовало хотя бы торжественное стихотворение самого известного поэта того времени В. А. Жуковского. Между тем отец его, Николай Павлович, никогда публично не провозглашался наследником престола, и вплоть до декабря 1825 года его особое положение ничем не подчеркивалось. Александр Николаевич – по закону и обычаю – при крещении был награжден высшим российским орденом Святого апостола Андрея Первозванного, записан в самые престижные полки, и начался формальный отсчет его военной службы, для которой он по своему происхождению и предназначался.

В детстве он вел обычную жизнь мальчиков из великокняжеской семьи, к которым с малолетства воспитателями приставлялись военные. Для Александра Николаевича таким первым и наиболее близким воспитателем стал Карл Карлович Мердер, у которого были помощники из офицеров. Судьба Александра, как и всей великокняжеской семьи, резко изменилась с воцарением его отца – при трагических обстоятельствах военного выступления декабристов. Сразу же после провозглашения Николая I императором всероссийским Александр Николаевич был официально объявлен наследником, и с этого времени на семилетнего мальчика легли все связанные с этим обязанности.

Пожалуй, из всех российских монархов Александр II оказался самым подготовленным к «царственному ремеслу», во всяком случае для этого было сделано максимум возможного. Переход его в сан наследника совпал со временем, когда следовало начинать систематическое обучение. Николай I, сам не получивший основательного светского образования, сумел подняться над естественной ограниченностью автократа и понять необходимость и преимущества для монарха широких знаний. Он сделал и удачный выбор наставника, своего рода заведующего учебной частью. Им стал В. А. Жуковский, и это было не случайно. Поэт был хорошо известен и принят в императорской семье: он преподавал русский язык немецким принцессам – невестам великих князей. Василий Андреевич был одним из образованнейших людей своего времени и к тому же воспринимавшим современные идеи добрым христианином. С этих позиций он и отнесся к своей миссии опекуна наследника престола. Можно сказать, что с момента его назначения на эту должность, с 1826 года, наставничество стало главным, всепоглощающим делом его жизни. Величайшая ответственность, понимание, как много в будущем будет зависеть от того, что он сумеет заложить в ум и сердце своего воспитанника, – вот что характеризовало Жуковского как воспитателя. Для него главным было воспитать наследника образцовым человеком, поклоняющимся закону и справедливости, спрашивающим с себя наиболее строго. Прежде всего наследник должен был стать человеком, по-христиански решающим проблемы политики. Задачи образования как бы отходили при этом на второй план, а в самом образовании упор делался на способность усваивать принципы, а не сухие знания, требующие лишь памяти.

Однако это не означает, что программе обучения и выбору преподавателей уделялось мало внимания. Отнюдь нет. Напротив, учебная программа была разработана весьма детально, после тщательного изучения европейских педагогических систем. В итоге Жуковский создал поразительно разумную программу обучения. Все обучение делилось на три этапа: приготовительный (с 8 до 13 лет), период освоения начатков наук, то есть начальное образование; этап «учения подробного» (с 13 до 18 лет), то есть среднее образование; этап «учения применительного» (с 18 до 20 лет), когда должно идти усвоение наук государственных: права, истории, дипломатии, политической экономии, когда профессоров сменят государственные деятели. Наследник – согласно этой программе – изучал несколько языков, русскую и всеобщую историю, географию, литературу, закон Божий, математику, химию. Большое внимание было уделено преподаванию русского языка, ибо, считал Жуковский, русский государь должен хорошо знать его, иметь правильное произношение и уметь говорить на нем выразительно.

Был разработан и разумный режим дня, при котором наследник вставал в шесть утра и ложился спать в десять часов вечера. Ученье продолжалось с семи утра до семи вечера, но с большими перерывами, причем занятия в классе перемежались с прогулками, физическими упражнениями, занимательным или назидательным чтением. Даже в праздничные дни наследнику надлежало заниматься ремеслами и рукоделием (для этого была оборудована мастерская), гимнастикой, полезным чтением. Одной из постоянных забот Жуковского было не допустить в режиме цесаревича безделья, праздности, нарушения распорядка. Наследнику было предписано по вечерам в дневнике подводить итоги прожитого дня. Он регулярно занимался гимнастикой, фехтованием, верховой ездой и танцами. Параллельно шло и обучение военному делу. Завершить образование должны были две продолжительные поездки, имевшие ознакомительную цель: одна – по России, другая – по странам Западной Европы. Дисциплинирующим фактором служили ежегодные экзамены, на которых нередко присутствовали родители, причем Николай I был отцом строгим.

Александр оказался учеником заурядным, он легко пасовал перед трудностями, всем предметам предпочитал военное дело в его парадных формах, однако последовательность учителей и наставников, чувство долга, ему присущее, продуманная система обучения, конечно, дали свои плоды, тем более что на последнем этапе образование оказалось максимально приближено к предстоящим ему государственным обязанностям. В последние годы обучения один из самых выдающихся умов того времени, статс-секретарь М. М. Сперанский, читал ему свой курс права; министерства финансов, внутренних и иностранных дел составили для цесаревича обширные справки по истории российских финансов, внутриполитического ведомства и внешней политики России.

Шестнадцатилетний наследник в апреле 1834 года принес в торжественной обстановке общегосударственную и воинскую присяги на верное служение царю и отечеству, причем акцент делался именно на служении царю. С этого момента наступало первое совершеннолетие (второе – по достижении 21 года). Статус наследника менялся: он становился более самостоятельным и одновременно больше вовлекался в представительство.

К весне 1837 года наступил третий этап образования, приближенный к университетскому. В это время наследник предпринял семимесячное путешествие по стране, которой ему предстояло управлять. Он не только объехал почти всю европейскую часть России, но побывал и на Урале, и в Сибири, вплоть до Тобольска. Его сопровождали воспитатели, в их числе – Жуковский. Программа поездки была разнообразной: посещали соборы и монастыри, осматривали памятники древности и различные производства, знакомились с промыслами и учебными заведениями. Повсюду наследника и его свиту встречали толпы народа. Будучи человеком несравненно более мягкосердечным, нежели его отец, Александр Николаевич ходатайствовал перед императором о смягчении участи ссыльных.

Еще более продолжительной и насыщенной была поездка наследника по Европе в 1838–1839 гг. Он посетил почти все европейские державы, знакомился с их государственным устройством и культурой, с монархами, многие из которых доводились ему родственниками, с государственными деятелями. Поездка преследовала также матримониальные цели. Ведь именно в такого рода путешествии по многочисленным европейским дворам было легче всего найти себе невесту. С Александром так именно и случилось. Проездом он оказался в Дармштадте, где ему с первого взгляда понравилась юная дочь Людвига II Гессенского принцесса Мария, понравилась настолько, что наследник тут же известил родителей о своем выборе. Это было летом 1839 года. Наследник был основательно влюблен, родители не препятствовали браку. Однако венчание состоялось только 16 апреля 1841 года, ему предшествовала длительная процедура сватовства, помолвки, подготовки невесты к переходу в православие, обучение ее русскому языку, для чего невеста загодя, осенью 1840 года, прибыла в Россию.

Долгое время это был счастливый брак, хотя и отягощенный слабым здоровьем принцессы Марии (ставшей после крещения и венчания великой княгиней Марией Александровной), а также и сердечными увлечениями Александра Николаевича. Мария Александровна оказалась женщиной, умевшей достойно представлять российскую корону, царствующую фамилию, неглупой, отзывающейся на передовые (но не слишком передовые!) идеи, любящей женой и заботливой матерью. В молодости это была очень красивая пара, позже – элегантная, представительная. Несмотря на болезненность (у Марии Александровны были слабые легкие), она родила восьмерых детей (больше было только у супруги Павла I): шестерых сыновей (Николая, Александра, Владимира, Алексея, Сергея, Павла) и двух дочерей (Александру и Марию).

Завершение образования и возвращение из заграничного путешествия означали вступление наследника на путь практической государственной деятельности. Николай I сначала ввел старшего сына во все высшие государственные учреждения (Государственный совет, Комитет министров и другие) в качестве присутствующего, а затем, через год, и в качестве полноправного члена, имеющего право голоса. Александр участвовал и в работе секретных комитетов, обсуждавших вопрос о смягчении крепостного права. Это давало будущему императору опыт государственной деятельности, дополнявшийся знанием положения в губерниях, поскольку ему приходилось сопровождать отца в его инспекционных и иных поездках по стране. Существенной частью обязанностей наследника были обязанности военные: он исправно шагал по лестнице воинских званий, дослужившись в итоге до генеральского чина. После смерти в 1849 году его дядюшки, великого князя Михаила Павловича, Александр Николаевич унаследовал его обязанности: стал командующим гвардейским и гренадерским корпусами, а также начальником военно-учебных заведений. Одновременно к наследнику перешли и обязанности председателя двух военных комитетов – по составлению воинского устава и по обмундированию и вооружению. (Может быть, отсюда идет его страсть к моделированию военной формы вообще и к коллекционированию мундиров в частности.)

Николай I по-своему умно заботился о подготовке цесаревича к будущим монаршим обязанностям, вовлекая его в государственную деятельность, стараясь создать ему хорошую репутацию, не забывая в рескриптах и манифестах похвалить успешную деятельность старшего сына. Такая практическая подготовительная работа наследника продолжалась полтора десятка лет и не могла не быть полезной. Однако следует иметь в виду, что сама жизненная концепция его батюшки, которого сын любил и почитал, признавал образцовым государем и человеком, была порочной. Известно, что Николай I ценил не самостоятельность, а повиновение, не прогресс, а стабильность, единовластие свое считал неоспоримым, а свое мнение – единственно правильным. Его авторитаризм граничил с деспотизмом, а убеждение в праве на вмешательство во все сферы жизни внутри России стало в последние годы жизни перерастать в убеждение в своем первенстве и среди европейских монархов. (Впрочем, эти качества наличествовали и у других Романовых, приняв у Николая I только особенно явственную форму.) Наследник вырос и вступил на поприще государственной деятельности в обстановке уверенности в прочности и процветании России, прочности, основанной на военной мощи и политике твердой руки, в атмосфере раболепия, покорности окружения и подданных и всевластия родителя. Отсутствие талантливых людей в управлении, первенствующая роль армии были итогом твердой, но не дальновидной политики Николая I, расплачиваться за которую довелось его сыну. Отрезвление наступило еще при жизни Николая L

В Крымской войне Россия потерпела и военное, и экономическое, и дипломатическое поражение. Турцию в борьбе с Россией поддержали Англия, Франция, а также неблагодарные, как считали в императорской семье, Пруссия и Австрия, забывшие все заслуги русских монархов в борьбе с европейскими революциями. Неудачи крымской кампании выявили военно-техническое отставание России, непригодность путей сообщения для быстрой переброски войск, воровство интендантов (казалось, ходивших по струнке). Эскадра союзников стояла перед Кронштадтом, вызывая и тревогу за Петербург, и чувство унижения. И если все российское общество пережило чувство национального позора, тем более острое, что оно пришло на смену национальному высокомерию, то уж в императорской семье ситуацию переживали как личное оскорбление и унижение. Недаром, когда в феврале 1855 года Николай I скончался от воспаления легких, возникла легенда о том, что он отравился, не вынеся позора поражения. Сыну он как будто признался в крушении своих иллюзий. По словам Александра II, на смертном одре (а умер Николай хотя и довольно внезапно, но все же время для прощания у него было) он сказал сыну: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе».

Наследственная монархия в перечне своих преимуществ всегда числила определенность перехода власти из рук в руки, а следовательно, и ее стабильность. Поэтому после извещения о кончине Николая I воцарение нового монарха последовало немедленно. На следующий же день был провозглашен манифест о восшествии на престол императора Александра II с объявлением новым наследником его старшего сына – великого князя Николая Александровича.

Александр II принял власть в тяжелейший момент, когда военные действия еще не достигли своего печального апогея. Поражение обрисовалось со всей неотвратимостью осенью, когда пал Севастополь. Этот 37-летний мужчина плакал, получая известия с театра военных действий. На нового императора свалились проблемы, одна другой тяжелее: утрата Черноморского флота, отсутствие на Балтике парового флота, способного противостоять союзникам, исчерпанность военных и финансовых ресурсов, дружная оппозиция европейских держав, плюс к тому – консервативное окружение отцовских сановников, проводников этой гибельной политики.

А между тем недовольство российского общества начало принимать все более явные и решительные формы. Резкая критика политики предшествующего тридцатилетия стала всеобщей, распространяясь по стране в рукописных записках, многие из них прямо адресовывались императору. И первые годы царствования – 1855–1857-й – стали для Александра II новым университетом, временем сурового политического воспитания, когда он в полной мере ощутил все накопившееся общественное недовольство, испил всю горечь жесткой справедливой критики, исходившей, что было особенно убедительно, из ближайшего круга – верхушки поместного и служилого дворянства, от дворянской интеллигенции. Эта всесторонняя критика была тем более неотразимой, что строилась она на лежащих на поверхности и очевидных фактах. Люди, которых позже назвали «шестидесятниками», навсегда усвоили уроки Крымской войны, и новый император в полной мере входил в ряды этих «шестидесятников». Он вырос в атмосфере консервативной николаевской эпохи, в первые годы царствования его окружали старые, николаевской закалки, министры, но болевой шок от поражения и унижения оказал на Александра II до такой степени отрезвляющее действие, что ему достало на долгие годы силы воли (вовсе у него не железной) и силы убеждения, чтобы избрать трудный путь преобразований.

Не перечесть, сколько проблем свалилось на императора сразу после его восшествия на престол. Но самой неотложной, конечно же, была военная. Вызывает уважение та разумная, «центристская» позиция, которую занял Александр II с первых дней царствования, несмотря на давление двух полярных сил: консервативной и реформаторской. Что Россия войну проиграла – это было для него ясно еще до падения Севастополя. Ведь министры, освободившиеся от сковывающего их страха перед Николаем I, откровенно объяснили новому монарху бесперспективность войны. Поэтому все усилия Александра II были направлены на достижение мира с определенными уступками, не унижающими достоинства державы. Все остальное, включая и коронацию, было отложено до заключения мира. Он принял меры к тому, чтобы продолжать военное сопротивление, и одновременно воспользовался первыми же намеками на возможность мирных переговоров, чтобы начать действовать дипломатическими методами.

И тут на дипломатическом небосклоне взошла новая звезда – князь А. М. Горчаков. Он активно участвовал в дипломатическом урегулировании военного конфликта и сразу после подписания мирного договора в марте 1856 года был назначен министром иностранных дел, сменив графа К. В. Нессельроде, с именем которого общественное мнение связывало закончившуюся крахом внешнюю политику предшествовавшего царствования. Так был найден первый из членов «новой команды» министров, проложивших принципиально новый политический курс. В основу внешней политики России <18>60–70-х годов был положен отказ от претензий диктовать политику Западной Европе, подчинение внешней политики России ее внутренним задачам, предпочтение решения межгосударственных проблем силами дипломатии, а не артиллерии, устранение при благоприятных обстоятельствах обременительных для России условий Парижского трактата. Горчаков оказался бессменным главой внешнеполитического ведомства, сошедшим со сцены уже после кончины своего монарха.

Вообще же новый царь вел себя в «кадровом вопросе» очень осторожно, не торопясь отправлять прежних министров в отставку, старательно их отбирая и постоянно (не только в первые годы правления) испытывая недостаток в кандидатах на министерские посты. Он часто жаловался, что не может найти подходящих людей на ключевые должности, что ему не с кем проводить преобразования. Первые перемены в правительстве не производили впечатления его обновления. Одни сановники прежней закалки заменялись другими из той же когорты. И все же движение к либерализации политики и общественной жизни наметилось сразу. Отставка морского министра Меншикова развязала руки молодому и честолюбивому брату Александра II, великому князю Константину Николаевичу, бывшему по своему чину генерал-адмирала главой российского флота. Он задумал и в значительной мере осуществил преобразование всего морского ведомства, которое должно было не только само стать образцовым, но и сделаться лидером грядущих преобразований. Он поставил задачу возрождения российского флота, частью безнадежно устаревшего, частью утраченного, создания концепции его развития, начал собирать под своей рукой – в Морском министерстве – наиболее пригодных к реформаторской деятельности чиновников. Журнал этого министерства – «Морской сборник» – превратился в общественно-политический, обсуждающий самые насущные вопросы политики. Константин Николаевич стал в правительственных кругах наиболее влиятельной фигурой либерального толка, вокруг которой и начали группироваться деятели нового направления. Для Александра II этот его брат оказался самым верным помощником в прокладывании пути национального возрождения.

В программных рукописных записках, во множестве расходившихся в то время по России, назывались многие меры оздоровления страны, но среди них отмена крепостного права, реформа суда и цензурного ведомства фигурировали чаще всего. Сильно смягчив цензурный режим, распорядившись вернуться к уже готовым проектам реформы некоторых элементов судебной системы, а затем и учредив специальные комиссии для разработки проектов, Александр II решил, что начинать нужно все же с отмены крепостного права. Задача казалась просто неподъемной. Ведь речь шла о резком изменении положения и первого сословия России, богатство и влияние которого основывались именно на узаконенном рабстве, и самого нижнего в иерархической пирамиде слоя – двадцатимиллионного крестьянства, принадлежавшего помещикам. Страшно было затрагивать интересы первых, ведь дворцовые перевороты были еще на памяти, опасно было и ворошить деревню. Аргумент о том, что свобода крестьян обернется их неуправляемостью, бунтами, массовым бродяжничеством по стране, всякий раз всплывал при робких попытках заговорить об «эмансипации». Но рискованно было, разумеется, и тянуть с освобождением крестьян.

Пять лет жизни Александра II как государственного деятеля были отданы крестьянской реформе. При этом он сумел не только не поддаться на угрожающие предупреждения и запугивания, здраво взвесить все за и против, но и оказался способен на длительную тяжелую работу, расширяя по мере обсуждения вопроса рамки предстоящих преобразований и все более склоняясь к либеральному варианту реформы: освобождению крестьян с землею при последующем выкупе ее с помощью государственного кредита.

Поистине Александра II следует признать главным двигателем реформы, ибо он начинал эмансипационное дело в одиночку, еще не имея помощников в правительстве. В его семье идею поддерживали немногие: брат Константин, тетушка великая княгиня Елена Павловна, императрица, в окружении же – никто. Только его решимость превратила безынициативного министра внутренних дел С. С. Ланского и консервативного генерала Я. И. Ростовцева в руководителей учреждений, ставших центрами разработки законопроектов.

Идея эмансипации встретила самое упорное сопротивление и непосредственно в помещичьих, и в высших чиновных кругах. Незаурядную способность и к маневрированию, и к твердости обнаружил в это время монарх. Он старался смягчить ожесточение помещиков, насмерть стоявших за «священное право собственности», при своих встречах с ними (и в столице, и во время поездок по стране) убеждая, уговаривая, стыдя, обещая лишь минимально затронуть их материальное положение. Раз положившись на Ланского и Ростовцева, он неизменно их поддерживал, понимая, какому давлению они подвергаются.

В связи с крестьянской реформой императору пришлось столкнуться и с другой крупнейшей проблемой – конституционной. Как только обсуждение условий «улучшения быта крестьян» (как поначалу называлась отмена крепостного права) приняло характер реальных проектов, по которым крестьянин одновременно с личной свободой получал и земельный участок, то есть становился и экономически самостоятельным, помещики предприняли целый ряд коллективных акций, подав в 1859 году несколько так называемых «адресов на высочайшее имя» – прямых обращений к царю – с требованием создания дворянского представительства. Стремление принять участие в окончательном определении условий крестьянской реформы выражалось там совершенно откровенно, и Александр II сделал для себя чрезвычайно важный вывод: дворянство превратилось в его политического соперника и необходимо противопоставить ему политически инертные слои общества. Кроме того, стало ясно, что, если дворянству представится возможность обсуждения законопроектов, оно начнет неприкрыто отстаивать максимум своих выгод, нарушая тот баланс интересов, который Александр II считал необходимым. Провести отмену крепостного права можно было, только занимая достаточно жесткую позицию по отношению к душевладельцам. Именно из этих лет берет исток сословная политика Александра II, – политика сдерживания конституционных амбиций поместного дворянства и ориентация на крестьянство как элемент политической стабильности в государстве. Крестьяне, полагал монарх, не допустят ограничения царской власти, если, разумеется, царь обнаружит достаточное попечение об их благосостоянии.

Окончательное обсуждение «положений» о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, грозило сильно затянуться, и Александр II просто приказал завершить работу над проектами к февралю 1861 года. 19 февраля, в годовщину своего воцарения, он подписал и акты реформы, и манифест, объявляющий об отмене крепостничества. Провозглашение освобождения крестьян не означало для Александра II передышки после многотрудной работы. Два года, отведенные законом на переход к новым отношениям крестьян и помещиков, крестьян и государства, были временем, требующим постоянного внимания к тому, что происходит в деревне. Помещики непрерывно (и зачастую справедливо!) жаловались на материальные потери, нерадивость крестьян в исполнении возложенных на них за пользование помещичьей землей обязанностей. Императора в озлоблении называли «красным», обвиняли в разорении дворянства, и монарх прекрасно знал о недовольстве дворян. Адресная кампания, начавшаяся до реформы, была продолжена. Теперь инициаторами конституционных требований стали выступать дворянские собрания, и речь уже пошла не только о привлечении дворянства к разработке аграрного законодательства, а об его участии в представительных учреждениях, рассматривающих все законопроекты.

Александру II для осуществления дальнейших преобразований (а он твердо усвоил необходимость всестороннего реформирования страны) понадобились новые государственные деятели. И он именно в 1861 – начале 1862 года собрал сильную и дееспособную министерскую «команду». Престарелый Ланской был отставлен в апреле 1861 года не потому, что император имел к нему претензии, отнюдь нет. Но накал недовольства помещиков руководством Министерства внутренних дел, в ведении которого находилось крестьянское дело, был столь велик, что Александр II вынужден был пожертвовать Ланским, как и его заместителем – Николаем Алексеевичем Милютиным, истинным двигателем крестьянской реформы в этом ведомстве. К тому же интересы дела требовали смены министра внутренних дел, ибо предстояла дальнейшая трудная преобразовательная деятельность. Вместо Ланского был назначен П. А. Валуев. Он был фигурой, хорошо известной в общественных и бюрократических кругах, активно участвовал в публицистической кампании второй половины <18>50-х годов, критикуя сложившиеся порядки и настаивая на реформах; прослыл человеком работоспособным и деловым, легко составляющим разного рода проекты и обзоры, образованным, умеющим себя вести. Словом, были все основания считать, что он сможет наладить отношения ведомства с помещиками (что было крайне важно) и подталкивать очередные реформы. На семь самых ответственных лет на посту министра внутренних дел оказался человек европейского политического уровня, честолюбивый, готовый продвигать Россию по пути модернизации.

Пост министра финансов был вверен одному из так называемых «константиновцев», выучеников Морского министерства, М. X. Рейтерну. Он оказался хорошим министром, одним из самых стабильных в правительстве Александра II. В отставку он попросился только после завершения Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, разрушившей столь старательно возводимое им бюджетное равновесие. Министерское управление Рейтерна не отмечено броскими, эффектными проектами, но он был образован, честен (что для министра финансов весьма важно), работоспособен и вполне соответствовал требованиям времени.

Другим «константиновцем», пришедшим тогда же в министерскую среду, был А. В. Головнин, в 1862–1866 годах возглавлявший Министерство народного просвещения. Реформа всей системы образования и цензуры, в то время находившейся в ведении этого министерства, была его главной заботой. Он принадлежал к кругу либеральной бюрократии и явился одним из тех, кто обеспечивал довольно быстрое продвижение реформ.

Министерство юстиции на то время, которое пришлось на окончательную разработку, принятие и становление судебной реформы, находилось в руках человека тоже новой формации – Д. Н. Замятнина.

Строительство армии, важнейшее для России во все времена, а в <18>60–70-х годах в особенности, было вверено Д. А. Милютину, прошедшему в качестве военного министра с Александром II почти весь путь его царствования. В отставку он вышел только после смерти Александра II, когда обнаружилось, что новый монарх намерен не продолжать, а ревизовать отцовскую политику. Не претендуя ни на какое влияние вне сферы своего ведомства, Милютин целых два десятилетия настойчиво осуществлял поэтапные преобразования: он ввел новые принципы комплектования войск, создал иную их структуру, много внимания уделял перевооружению армии, подготовке нового корпуса офицеров.

Из министров, оказывавших наибольшее влияние на политику в <18>60-х годах, следует назвать еще и главноуправляющего III Отделением князя В. А. Долгорукова, в 1856–1866 годах отвечавшего за работу политической полиции. Его влияние основывалось на том личном доверии, которое испытывал к нему император. Человек спокойный, бесцветный, придерживавшийся умеренно-консервативных взглядов, сочувствовавший поместному дворянству, а потому не чуждый даже и конституционных симпатий, Долгоруков не обнаруживал ни особой активности в рамках своего ведомства, ни тем более стремления к лидерству за его пределами. Видимо, это и нравилось государю, который болезненно воспринимал любые поползновения стать первым министром. Для Александра II это означало посягательство на его собственную власть.

Эти министры особенно часто встречались с Александром II. Кроме обязательных еженедельных докладов по делам министерств, им приходилось и бывать на совещаниях узкого круга государственных деятелей, которые имел обыкновение собирать император, и обедать с ним, и заседать под его председательством в Совете министров, и видеть его на всех торжественных выходах и официальных празднествах. Но никто из них – увы! – не оставил связных воспоминаний, и только Валуев и Милютин вели хорошо сохранившиеся дневники, являющиеся первоклассными историческими источниками.

Реформаторская деятельность российского правительства, инициируемая в значительной мере лично Александром II, протекала в очень сложных условиях. Крестьянские волнения, довольно многочисленные, давали радикальным элементам основания рассчитывать на возможность найти в крестьянах опору для борьбы за свержение самодержавия. Вторая половина 1861 – начало 1862 года дали вспышку прокламационной деятельности радикалов, призывавших народные массы к насилию. И потому пожар Апраксина двора в ветреный майский день 1862 года был воспринят правительством, да и значительной частью петербургских обывателей, как деяние «нигилистов». И Александр II, мечтавший о постепенно совершенствующемся, процветающем государстве и покорно ожидающих реформ благодарных подданных, уже в 1862 году прибегает к репрессиям и ограничению гласности. Поиски создателей и распространителей прокламаций, арест «коноводов» революционно-демократического движения, закрытие журналов «Современник» и «Русское слово» сопутствуют законотворческой деятельности, вершащейся в особых комиссиях, министерствах, высших государственных учреждениях. Развязывание одной проблемы влечет за собой появление новых.

Внутреннее положение России сразу после отмены крепостного права осложнилось национально-освободительным движением, начавшимся на ее западной окраине. Существование империи можно было поддерживать только силой и только режимом угнетения. Поэтому лишь только установленный Николаем I в Царстве Польском режим был смягчен Александром II (некоторые категории ссыльных поляков были амнистированы, в администрации края увеличен польский элемент и т. д.), как вместо ожидаемой «благодарности» началось сильное патриотическое движение за независимую Польшу, перекинувшееся позже и на так называемые «западные губернии» России – литовско-белорусские и украинские районы, где землями владели, главным образом, помещики польского происхождения. Все попытки найти компромисс, удовлетворив наиболее скромные требования оппозиции, не дали результатов, уступки расценивались как свидетельство слабости властей, каковой и следует воспользоваться. И тогда император решается на доверительный по отношению к Царству Польскому шаг – в мае 1862 года назначает наместником Польши своего брата Константина Николаевича, пользующегося репутацией либерала. Личный посланец Александра II должен был продемонстрировать его готовность к сотрудничеству на разумных началах (пребывание Польши в составе Российской империи, подчинение ее верховной власти монарха, являющегося царем Польским). Накануне отъезда Константина Николаевича в Варшаву Александр II собственноручно составил для него инструкцию, в данном случае важную тем, что она отражает уровень его государственного мышления. Помечена инструкция 18 (30) июня 1862 года.

«Главною целью твоего управления Царством Польским, – наставляет император брата, – должно быть восстановление повсюду законного порядка и упрочение оного, на основании учреждений, мною ему дарованных. Грустное убеждение, что все наши старания, для блага Царства, не удовлетворят никогда несбыточным стремлениям и желаниям крайней патриотической, т. е. революционной партии, не должно нас останавливать на сем пути.

Тебе следует идти по нему твердо, не ища популярности и не смущаясь критикою и осуждением твоих действий как нашими внутренними демагогами, так и заграничною эмиграциею, и не забывая никогда, что Царство Польское, в теперешних его границах, должно оставаться навсегда достоянием России, не касаясь, разумеется, отдельного его управления и учреждений, ему дарованных.

Служа мне верою и правдою в Польше, тебя должна постоянно руководить мысль, что ты служишь России, и, заботясь об интересах Польши, никогда не забывать, что она не должна быть обузой для России, а приносить ей пользу, которую она может ей принести своим мирным развитием и передовым своим положением, служа ей связью с остальною Европою.

Ошибки прежнего времени должны нам служить уроком для будущего. Назначение твое принято благомыслящими как залог примирения, но в то же время оно возбудило почти всеобщее ожидание каких-то новых льгот и уступок. Об них и речи быть не может, а в особенности ни о конституции, ни о национальной армии. Ни того, ни другого я ни под каким видом не допущу. Согласиться на это значило бы отречься от Польши и признать ее независимость, со всеми ее пагубными последствиями для России, т. е. отпадение от нее всего того, что некогда было завоевано Польшею и что польские патриоты доселе считают своим достоянием». И далее: «Будь вежлив и приветлив со всеми и наблюдай за собою, чтобы твоими, часто без умысла, резкими манерами не оскорбить кого-либо. Поляки вообще самолюбивы и щекотливы, но с ними нетрудно ладить, если только уметь с ними обращаться».

Ответом радикальной Польши на попытку договориться было усиление освободительного движения. Новый наместник тотчас же по приезде в Варшаву стал жертвой покушения и был ранен, в январе 1863 года подпольное движение перешло в вооруженное восстание, начавшееся нападением повстанцев на солдат ряда гарнизонов. На императора, не знавшего с момента воцарения спокойного течения дел, навалилась новая тяжкая забота – внутренняя война. Впервые после Крымской войны резко обострились отношения с европейскими государствами, которые поддержали национально-освободительное движение в Польше своими нотами и настаивали на удовлетворении его требований и уж, во всяком случае, на восстановлении там конституционного режима, отмененного после восстания 1830–1831 годов.

Как видно из цитированной выше инструкции Александра II, он придерживался точки зрения неотторжимости Царства Польского. Поэтому перед ним встало сразу же множество разноплановых задач: подавить восстание в Польше и западных губерниях, не дать ему перекинуться в другие регионы, в частности в Финляндию, не допустить прямого вмешательства европейских держав в польские дела.

В это время Александр II поистине не знал ни сна, ни покоя. Почти ежедневно собирались у него министры и другие деятели, причастные к национальной политике. Большинство из них, кстати поддерживаемые российским общественным мнением, настаивали на жестких насильственных мерах решения национального вопроса. Да и Александр II счел вскоре все иные средства исчерпанными. Правда, к ним он прибег после того, как испробовал все возможности договориться. Ему было нелегко на это решиться, он предпочитал умеренную политику, заботился о своей репутации в Европе, не хотел плодить недовольных. Однако решился действовать так, как советовали сторонники жесткого курса. Это означало смертную казнь для лиц, причастных к убийствам, каторгу для активных участников движения, ссылку для прикосновенных к нему. Александру II понадобились иные деятели: в Царство Польское был назначен Ф. Ф. Берг (Константин Николаевич летом 1863 года был отозван в Петербург), в северо-западные губернии с центром в Вильно генерал-губернатором был отправлен М. Н. Муравьев, известный своей склонностью к крутым мерам. Император его очень не любил, однако в сложившихся обстоятельствах счел нужным прибегнуть к его помощи. Ноты европейских государств были очень твердо отклонены. Применение против повстанческих отрядов регулярной армии, смертные приговоры, неуступчивость европейским державам – все это позволило довольно быстро стабилизировать положение на западной окраине России, однако отзвуки восстания: судебные разбирательства, высылки – еще долго занимали российское правительство.

Пожалуй, 1862–1863 годы были для Александра II одними из самых тяжелых, и он волей-неволей начинает задумываться о неизбежности конституционных шагов. Не случайно, что именно в это время рождается первый проект так называемого правительственного конституционализма. Дело в том, что империя складывалась из частей разнородных, и в ней оказались такие образования, которые по своему государственно-политическому устройству опережали метрополию. В первую очередь это были Царство Польское и Великое княжество Финляндское, которые в момент своего вхождения в Российскую империю были государствами с конституционным режимом. Держать их под крылом империи можно было, только сохраняя имевшиеся когда-то у них права, на чем они не переставали настаивать, но это ставило центральную Россию в дискриминационное положение. Это было вечное противоречие, которое российское самодержавие решало не в пользу расширения прав россиян, а в собственную – лишая окраины прежде присущих им прав и институтов.

В 1863 году, казалось, пробил час, когда – для успокоения страны – следовало это противоречие снять. И Александр II, противник не только конституционного режима, но даже и шагов к нему, явно начал колебаться. Свидетельство тому – открытие финского сейма, не собиравшегося с 1809 года, и заявление на нем императора о том, что, буде его работа окажется успешной, это даст основания для расширения опыта. Министр внутренних дел Валуев, считавший, что нельзя долее тянуть с преобразованиями конституционного характера, в очередной раз попросил у императора позволения заняться проектом и на этот раз получил разрешение. Такой проект, единственный полностью готовый проект создания представительного учреждения (Государственный совет по нему преобразовывался в двухпалатное законосовещательное учреждение с участием выборных депутатов), был представлен министром в конце 1863 года. Однако к этому времени острота национального кризиса была снята, освободительное движение подавлено. К тому же польское восстание вызвало взрыв националистических настроений и потому прямую поддержку правительства и царя обществом и дворянством, в частности. Как только угроза миновала, Александр II вернулся на свои прежние позиции и отвел проект. Но и в дальнейшем подобные идеи выдвигались в ближайшем окружении императора. В 1866 году более скромный, но все же идущий в том же направлении проект представил великий князь Константин Николаевич, в 1872–1874 годах пытался осуществить мысль о депутатских комиссиях тогдашний шеф жандармов П. А. Шувалов, в 1881 году предложения о законосовещательных депутатских комиссиях представил М. Т. Лорис-Меликов.

Итак, неотъемлемая часть буржуазных преобразований, реформа законодательных учреждений на основе общегосударственного представительства, была императором отвергнута. Несомненно, что его государственная мудрость на этот раз натолкнулась на его же традиционные представления и привычки единовластия и уступила им. Однако сказать только об этом значило бы значительно упростить проблему. Недаром споры о формах власти велись и ведутся в России уже столетия. Сторонниками неограниченной монархии, самодержавия были в ту пору многие деятели, не причастные к политике, а стало быть, гораздо более свободные в своих заявлениях, нежели политики. Обычно в их рассуждениях фигурировали и соображения о необходимости сохранения сильной нерасчлененной власти, противопоставления ее и радикализму «нигилистов», и консерватизму «озлобившихся помещиков», и аргументы относительно цементирующей роли российского абсолютизма в имперской державе. Так мотивировал свою позицию и Александр II.

Но все другие преобразования в это тяжелейшее время внутреннего кризиса начала 1860-х годов продолжались, и в том несомненная заслуга императора, время от времени подталкивавшего министров и законодателей, готовых спорить до бесконечности.

1861–1865 годы – время провозглашения главнейших реформ. Они следуют одна за другой. С 1862 года к всеобщему сведению впервые в России публикуется роспись государственного бюджета, подданные узнают о составе и сумме доходов и расходов. С тех пор бюджетная роспись появляется в газетах неукоснительно и так же неукоснительно анализируется публицистами. Это было знаменательное событие для общества, которое восприняло публикацию бюджета как первый шаг к признанию гражданских и политических прав подданных и даже как первый шаг к конституции.

В канун польского взрыва была подготовлена еще одна важнейшая финансовая реформа, которая должна была сделать российский рубль предельно прочным: предусматривался свободный обмен бумажных денег на золото. Но восстание нанесло удар по российским финансам, и эта реформа была приостановлена на три десятилетия.

В разгар польского восстания, в 1863 году, министр просвещения Головнин осуществляет либеральную реформу университетского образования, в результате которой университеты получили значительную автономию. 1 января 1864 года Александр II подписал закон о создании губернских и уездных земских учреждений, органов местного самоуправления. Земские учреждения были созданы с целью двинуть развитие образования, здравоохранения, дорог и т. д. Но не только. Они должны были стать поприщем для деятельности помещиков, получавших возможность участвовать в разрешении многих местных дел исходя из собственных представлений о том, какой те должны принять оборот.

В ноябре 1864 года были утверждены Судебные уставы, определявшие новое устройство суда и основы ведения судебного процесса. Вводились принципы гласности в судопроизводстве, состязательности сторон в процессе, создавалась адвокатура, институт присяжных заседателей. И что примечательно – судебная реформа быстро привилась на российской почве. Интерес общества к новым судам был огромный, новое судоустройство дало России большой отряд замечательных юристов, начавших играть в жизни страны большую роль.

Наконец, в следующем, 1865 году, в апреле, с большим напряжением и отставанием во времени, была проведена цензурная реформа. Она оказалась самой куцей: ни о какой свободе слова не было и речи в новых Правилах о печати. С самого начала разработки цензурной реформы Александр II выступал против свободы слова и печати. Автократ в нем никак не мог смириться с правом подданных на свободное высказывание своих взглядов, а тем более своих оценок российской политики. Для него это было покушением на его прерогативы. Цензурная реформа коснулась только печати столичных губерний[1]: издатели периодических изданий могли перейти на режим бесцензурного выхода газеты или журнала. В таком случае вместо цензурных придирок они получали – в случае нарушения закона о печати – судебный процесс, где решался вопрос об их виновности. Считалось, что с течением времени действие бесцензурного режима будет распространено и на другие местности, где пока все было оставлено в прежнем виде, но на самом деле и без того скромные права, полученные печатью по реформе 1865 года, власти начали урезать. Александр II сам постоянно инициировал большее или меньшее ограничение проведенных реформ, ибо ему довелось испытать и разочарование в результатах собственной политики.

Утверждавшиеся Александром II законы, называемые нами реформами, внедрялись в жизнь не в одночасье, требуя многих подготовительных действий, и в середине <18>60-х годов еще не обнаружили в полной мере своего влияния. Между тем жизнь, и государственная, и частная, не щадила императора. С самого начала 1865 года вновь для него наступает тяжелое время. В январе московское дворянство, съехавшееся на очередное собрание, напоминает ему адресом, что конституционная проблема не снята с повестки дня, дворянство не отказалось от своих притязаний на долю власти. В ближайшие годы некоторые дворянские (а затем и земские) собрания повторяют такого рода заявления. И выходит, что крупнейшие преобразования, предпринятые с учетом желаний общества и с таким напряжением сил, не исчерпали общественных ожиданий и российское общество или часть его продолжают мечтать о власти. Угроза существованию самодержавия постоянно нависала над царем-реформатором.

Первый период коренных преобразований – 1855–1865 годы – позволяет говорить об Александре II как о выдающемся государственном деятеле, способном не только понять задачи эпохи, но и реализовать их. Он сумел отрешиться от большинства принципов и методов, преподанных ему царствованием отца и, казалось бы, им усвоенных. Причем произошло это довольно быстро. Уже в 1856 году Россия провозгласила новый курс внешней политики, являющийся производным от потребностей внутренних. В этом же году император публично заявил о неизбежном освобождении крепостных крестьян. Если к этому добавить немедленно начавшееся, но мало заметное на поверхности изменение в политике текущей, вроде сразу начавшегося преобразования флота, создания специальной комиссии по выяснению задач и направления реформы в армии и т. д., то картина окажется еще более убедительной. Автократу всегда трудно признать право общества на свою точку зрения относительно потребностей страны, а тем более право на участие в ее преображении. Александр II, при всех его усилиях по сдерживанию прессы и переводу дискуссий в строго научные рамки, все же резко ослабил путы цензуры и тем самым создал предпосылки и для быстрого выявления и обсуждения назревших проблем, и для создания большой группы союзников правительства в общественном лагере. Он смог не только осознать ближайшую и главную преграду развитию страны, но и воспринять идею комплексности преобразований, не сводящихся лишь к отмене крепостного права. Для государственного деятеля чрезвычайно важно уметь сбалансировать интересы разных социальных сил, и Александр II постоянно помнил о том, что нельзя вставать на сторону одного лишь сословия. Ему было свойственно умение выбирать среднюю линию в политике и, выслушивая разные, часто противоположные предложения, следовать именно ей. Нельзя не упомянуть и о том, что перевести Россию на путь умеренно-либеральных преобразований, при том что она усилиями его отца тяжело и прочно стояла на другом пути, мог только незаурядный государственный человек.

Многотрудные обязанности монарха зачастую не оставляли Александру II времени на жизнь частного человека, и все же он был и мужем, и отцом, и другом, и возлюбленным. Все это перемешивалось самым сложным образом. В апреле 1865 года жизнь нанесла Александру II жесточайший удар и как человеку, и как государю. В Ницце от спинномозгового менингита умирает его старший сын Николай – юноша, только что перешагнувший второе совершеннолетие (21 год), успешно завершивший образование, нашедший себе невесту, намеревавшийся начать государственную деятельность в качестве помощника и будущего преемника своего августейшего отца. Вся семья по тревожным телеграммам о резком ухудшении его здоровья бросилась в Ниццу. Александр II уезжал к умирающему сыну, занимаясь государственными делами буквально до последней минуты. Эти дела никогда его не оставляли. Впрочем, даже и смерть сына не могла быть для него частным делом: ведь речь шла о наследнике престола, а это значило, что император не мог уединиться, предаться своему горю, оплакивать сына в кругу семьи. Он был обязан принимать официальные соболезнования, думать о процедуре представления нового наследника, принимать участия в празднествах (да-да, в празднествах!) по случаю вступления в сан наследника следующего по старшинству сына – великого князя Александра Александровича.

Горе отца наверняка смешивалось в это время с тревогой за судьбу России – новый наследник и по способностям, и по образованию откровенно не соответствовал своему высокому назначению. Можно было попытаться восполнить пробелы учебного курса (и это было сделано), однако время было уже упущено, ибо речь шла о сложившемся двадцатилетием молодом человеке. Наиболее тяжело смерть великого князя Николая Александровича сказалась на императрице. Она любила его особенно, пестовала и как сына, и как наследника престола, занималась его образованием, выбирала учителей, приучала к встречам с государственными деятелями и светскими людьми, неизменно приглашая его на вечера в свою гостиную. Между матерью и сыном была глубокая внутренняя связь, Николай Александрович знал о любви к нему матери и платил ей вниманием и нежностью. Она была с сыном в Ницце во время его болезни, и скончался он на ее руках. Императрица замкнулась в своем горе, хотя, разумеется, не смогла уйти от своих представительских обязанностей; здоровье ее еще более пошатнулось. Возможно, отчасти в этом кроется и одна из причин будущей семейной драмы императорской четы.

Ровно год спустя после пережитой трагедии Александра II ожидал новый удар: 4 апреля 1866 года Д. В. Каракозов выстрелил в царя-преобразователя возле Летнего сада. Покушение было актом политическим. А летом следующего года в Париже в русского императора стрелял поляк Антон Березовский, мстивший за политику в Польше. Сохранились свидетельства современников, что с середины <18>60-х годов, после покушений, Александр II очень изменился. «Государь был действительно постоянно в нервически раздраженном, тревожном положении, казался крайне грустным и перепуганным и внушал соболезнование», – передает А. В. Головнин впечатления тех, кто окружал царя.

Действительно, после явного успеха реформ (в который за десять лет до того мало кто смел бы поверить) вдруг оказаться с глазу на глаз с такой нетерпимостью, агрессивностью и непониманием было отменно тяжело. Каракозовский выстрел поэтому знаменовал собою определенную перемену и в самом императоре, и в его политике. Александр как бы выдохся, устал (и это было заметно), частный человек стал в нем брать верх. В таких обстоятельствах выглядит естественным желание видеть возле себя надежного помощника – человека твердого, энергичного, верного, которому можно было бы многое передоверить и возле которого можно было бы чувствовать себя в безопасности. Несомненно, отсюда и проистекает возвышение возле императора такой фигуры, как П. А. Шувалов.

Покушение Каракозова вызвало перестановку в правительственной среде. Были отстранены министр просвещения Головнин, петербургский генерал-губернатор А. А. Суворов – люди умеренно-либеральной ориентации, подал в отставку шеф жандармов В. А. Долгоруков. Зато на первый план выходят М. Н. Муравьев, назначенный главой следственной комиссии, и П. П. Гагарин, ставший председателем Особой комиссии по разработке мер по укреплению внутреннего спокойствия. Рескриптом на имя Гагарина император публично провозгласил в качестве главной задачи не движение вперед, а «охранительство». Под эту задачу и стал он теперь подбирать министерский состав. К руководству III Отделением, которое в этот момент приобрело особое значение, пришел человек умный, прагматичный, честолюбивый, сильный своими связями в придворных и поместных кругах – П. А. Шувалов. Восемь лет он возглавлял политическую полицию, но не этим определялось его влияние. Александр II в это трудное для него время сразу же доверился новому главноуправляющему, и тот, постепенно собрав вокруг себя группу единомышленников, стал ее лидером, а с тем вместе превратился и в фактического «премьера», должность, юридически никакими российскими законами не предусмотренную. В обществе его называли и Петром IV, и вторым Аракчеевым. Время пребывания Шувалова в роли лидера сильной правительственной группировки современники, а вслед за ними и историки, называли периодом начавшейся реакции. Такая оценка требует пояснения.

С середины <18>60-х годов реформаторский процесс как бы захлебнулся, но никакого движения вспять не произошло. Часть разрабатывавшихся проектов продолжала продвигаться по законодательной цепочке (например, целый ряд проектов, ставших законами о разных категориях крестьянства, Городовое положение 1870 года), принятые законы начинали действовать, вызывая создание системы местных учреждений, судебных институтов. Постепенно осуществлялась военная реформа. Это десятилетие – вторая половина <18>60-х – первая половина <18>70-х годов – было периодом, когда император, министры, бюрократия – вся вообще государственная система, оставшаяся нетронутой, соприкоснулась с первыми результатами реформ и попыталась адаптироваться к новым условиям. Давалось это системе с большим трудом. Императору было крайне трудно смириться с гласностью судопроизводства, независимостью судей, возможностью присяжных заседателей вынести оправдательный приговор лицам, в глазах правительства заведомо виновным, «политическим преступникам». Неприятно было постоянно сталкиваться с растущим самосознанием российского общества, критически заговорившим со страниц все более набиравшей влияния печати о политике правительства, о правах общества и обязанностях администрации, видеть растущую самоорганизацию населения в земстве, как бы противостоящем администрации. Процесс адаптации был болезненным и потому сопровождался наступлением власти на новые институты: ограничением прав печати, судов, земств по сравнению с только что изданными законами. Это замедляло процесс модернизации российского общества, но не меняло его (этого процесса) существа.

Что касается самого шефа жандармов, настроения которого, казалось, во многом определяли политику, то ему мало что удалось сделать: все его силы ушли на противоборство с либеральной правительственной группировкой великого князя Константина Николаевича и сколачивание собственной. Но как только «конституционные» симпатии шефа жандармов, который перед лицом монарха неизменно клялся в верности самодержавному принципу, приобрели отчетливые формы, Александр II дал отставку этому, казалось бы, всесильному человеку. Более того, Шувалова, фигуру довольно яркую и, во всяком случае, влиятельную, сменил человек ничем не примечательный – А. Л. Потапов, вовсе не претендовавший на сколько-нибудь заметную роль. Это было расценено окружением царя как нежелание Александра II держать возле себя деятеля, который может оказаться соискателем на должность первого министра. С уходом Шувалова в 1874 году в министерском корпусе не оказалось – и надолго – человека с программой. Самая крупная фигура среди министров – П. А. Валуев – в это время занимал второстепенной значимости пост министра государственных имуществ. Министр внутренних дел А. Е. Тимашев на роль реформатора явно не годился, все другие сановники вполне довольствовались осуществлением текущей политики.

Итак, первое напряженное, преобразовательское десятилетие царствования сменилось вторым, более спокойным, инерционным, когда во внутренней политике линия осуществления преобразований стала переплетаться с охранительными мерами, отсекающими от них отдельные кусочки. Император в это время вовсе не отходит от дел, но уже не форсирует перемены, частная жизнь начинает занимать его все больше.

Вскоре после смерти наследника и юбилейных торжеств по поводу серебряной свадьбы (апрель 1866 года) Александр II вступает в связь с молоденькой девушкой знатного происхождения, сиротой, воспитанницей Смольного института княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой. Начавшись как заурядный дворцовый роман, эта связь вскоре становится не просто слабостью, привязанностью стареющего монарха к молодой, годящейся ему в дочери женщине, но страстной любовью, зависимостью, наконец, прочным семейным союзом. Император старается держать Екатерину Михайловну поближе к себе, чтобы иметь возможность проводить с нею те часы и минуты, которые оставляет ему государственная деятельность. Ему приходится посвятить в эти интимные отношения своих особо доверенных лиц, потому что княжну нужно было прятать, организовывать с ней свидания в непосредственной близости от императрицы, она тайно сопровождает его во всех ближних и дальних поездках по стране и за границей. Связь, подкрепленная рождением детей, с течением времени все больше затягивает императора, заставляя его ценить сочувствующих и отстранять осуждающих, искать средства для содержания этой семьи, а стало быть, сквозь пальцы смотреть на взятки, которые получала княжна и ее окружение, о чем было известно и что было предметом пересудов. Будучи сам грешен, он не мог пенять братьям Константину и Николаю, которые тоже завели себе фавориток, о чем судачили в свете, распространяя бог весть какие подробности об интимной жизни членов императорской фамилии.

Трудно сказать, ощутил бы царь-реформатор в середине <18>70-х годов потребность в новой целостной программе и новом реформаторском толчке, если бы его внимание в этот момент не переключилось на дела внешнеполитические. До этого времени российская внешняя политика была нейтральной, и обстановка позволяла Александру II придерживаться принципа невмешательства. Германия воевала то с Данией, то с Францией, то объединяла немецкие княжества в империю, – Россия относилась к этому сдержанно. Франко-прусская война 1870–1871 годов позволила России без военных действий улучшить свое положение: вовлеченные в конфликт стороны не смогли воспрепятствовать ей объявить об отмене ограничительных статей Парижского мирного договора 1856 года, по которому российский флот был сведен лишь к небольшому количеству легких сторожевых военных судов. Страны, подписавшие Парижский договор, были извещены об этом циркуляром министра иностранных дел. Россия получила возможность заняться возрождением своего Черноморского флота.

В середине <18>70-х годов внешнеполитическая ситуация для России изменилась: на Балканах, в непосредственной близости от ее границ, началось движение славянских народов, подвластных Турции, за свое освобождение. Очаги вооруженного сопротивления турецкому владычеству образовались в разных частях Балканского полуострова – в Боснии и Герцеговине, Македонии, Болгарии. Неподготовленным и плохо вооруженным повстанцам противостояла регулярная турецкая армия, действовавшая самыми жестокими методами. На Россию это оказывало двоякое воздействие: с одной стороны, речь шла о родственных славянских народах, которые давно искали у русских сочувствия и поддержки (и находили ее и в обществе, и в правительстве) и явно не могли преуспеть в своей борьбе без дипломатической и военной поддержки этой могучей державы, с другой – эти народы боролись с традиционным военным противником Российской империи, мешавшим ей доминировать на Черном море и владеть проливами.

При первых же известиях о борьбе славянских народов Балкан против Турции, а тем более о кровавых расправах над населением российское общественное мнение дружно поддержало повстанцев. Не вся печать высказывалась за вмешательство России в балканские дела – ведь район Балкан был сферой интересов и других крупнейших европейских государств, и это могло привести к столкновению России с европейской коалицией. Но общее настроение было явно в поддержку этой освободительной борьбы.

Александр II оказался в крайне сложном положении, колеблясь между желанием военным способом быстро решить российские внешнеполитические задачи и естественным опасением ввязаться в европейскую войну, которая в любом случае чревата людскими потерями и финансовой разрухой. Причастные к решению этой задачи со многими неизвестными министры – военный, финансов, иностранных и внутренних дел – придерживались позиции военного невмешательства. И первое время и Александр II, и все правительственные деятели были озабочены тем, чтобы урезонить печать, не дать ей раздувать воинственные и панславистские настроения, запрещали обсуждение, а тем более осуждение вялой, по мнению многих, внешней политики. Примечательно, что раскололось не только российское общество, но и семья Александра II. Сам он принадлежал к «партии мира», императрица и наследник – цесаревич Александр Александрович – к «партии войны». Очень многие члены императорской семьи жаждали принять участие «в деле», отличиться, получить награды. Так что на все государственные расчеты накладывались и семейные соображения.

Пока российское правительство действовало дипломатическими средствами, российское общество проявило самостоятельность: начался сбор средств в поддержку повстанцев, на Балканы отправились добровольцы, в том числе и военные, взявшие увольнение от службы. Тем самым Россия все больше вовлекалась в балканские события. И тогда начал действовать – и все сильнее – еще один аргумент в пользу войны: нельзя было ни остановить движение поддержки, ни тем более пойти против единодушного порыва общества. На совместной помощи освобождению братских народов можно было упрочить положение правительства, самодержавия, личный авторитет монарха. И Александр II отступил, правда, не сразу – после разного рода дипломатических маневров и ультиматумов, предъявленных Турции. В апреле 1877 года последовал манифест об объявлении войны, армия была отмобилизована и переправлена на Балканы. Примечательно, что для людей, близко знавших Александра II, вступление России в войну, важнейшее событие государственной политики, оказалось сведено к мотивам чисто личным. Существовала точка зрения, что император сделал уступку жене, расплачиваясь за существование второй семьи. Но как бы то ни было, эта война, перекроившая карту Балкан, давшая самостоятельную жизнь их народам, оказалась и своего рода семейным предприятием Романовых. Такова естественная внутренняя логика всякого абсолютистского режима.

Пытаясь максимально подкрепить престиж императорской власти и царствующей фамилии, Александр II привлек к участию в русско-турецкой кампании почти всех взрослых великих князей. По количеству находившихся на фронте членов императорской фамилии эта война была делом небывалым. Сам царь счел нужным провести на фронте почти всю кампанию, вернувшись в Петербург только после того, как ее успешный исход вполне определился. Главнокомандующим на Балканах был назначен брат царя великий князь Николай Николаевич, главнокомандующим на Кавказском фронте – другой брат, Михаил. Наследнику была предоставлена возможность проявить себя в военном деле на вверенном ему участке фронта, он командовал так называемым Рущукским отрядом. На фронте побывал и другой сын императора – Владимир.

Император ясно осознавал свою личную ответственность за начатую войну, принесшую ему немало огорчений. Ведь после первых быстрых успехов началась затяжная осада турецких крепостей. Этим-то и объясняется длительное пребывание Александра II на фронте, в то время как неотложные государственные дела ждали его в Петербурге. Он считал себя обязанным разделить военные тяготы с солдатами и офицерами. Для Александра II война эта не окончилась с завершением военных действий. В дело вступили дипломаты европейских держав, перед которыми их правительства поставили задачу не допустить слишком большого усиления России на Балканах, и российской дипломатии пришлось уступить на Берлинском конгрессе, итоги которого были гораздо более жесткими для России, нежели предшествующие решения конгресса в Сан-Стефано. Если учесть, что Александр II не решился отдать приказ о занятии Константинополя, а с тем вместе и проливов, то понятно, какой шквал упреков и обвинений обрушился на правительство со стороны наиболее ревностных националистов. Так что и успешная война не принесла ни спокойствия императору, ни мира внутри общества. И последние годы жизни этого достойного человека и крупного преобразователя своей страны оказались очень тяжелыми.

К концу 1870-х годов Россия вступила в полосу внутреннего кризиса, и это озабочивало и власть, и общество. Ведь то была уже другая Россия. Буржуазные преобразования, проведенные именем императора и в очень большой степени его усилиями, принесли стране перемены буквально во всех сферах экономической, социальной, общественной жизни. Все ее граждане стали лично свободными после нескольких веков рабства. Прижился новый суд, адекватный судебным учреждениям и процессу судопроизводства европейских государств. Народное образование, на всех его ступенях, быстро развивалось в формах самых разнообразных, включая специальное. Складывалась система частных банков и акционерных обществ. Разительно изменилась осведомленность российского общества о происходящем в империи и в мире, ибо журналистика, пресса оказалась одной из наиболее подвижных, быстро приспосабливающихся сфер общественной жизни. Во множестве появились частные газеты широкого профиля (преимущественно в столицах), которые выписывала и провинция, стали издаваться и специальные газеты и журналы, ориентированные на предпринимателей, военных, городские низы, образованную читающую публику. Редакции всех этих изданий, каждая по-своему, пытались добыть информацию о том, что происходит в правительстве, какие законы подготавливаются, публиковали законопроекты или их сжатое изложение. Было завершено перевооружение и преобразование российской армии и флота на европейский манер, с наличием обученных резервов и возможностью быстрой мобилизации запасных в случае войны, что было невозможно в условиях крепостного права. Земские и городские учреждения общественного самоуправления были своеобразными школами подготовки российского населения как сознательных граждан, способных совершенствовать местную жизнь. Очень быстро стал формироваться корпус интеллигенции.

И все же Россия оказалась в полосе кризиса. Причина этого коренилась в половинчатости и незавершенности реформаторского процесса, который, очевидно, не терпит пауз.

На время отодвинутые на второй план дела внутреннего управления вышли на авансцену. Война опустошила государственную казну, когда деньги понадобились на новые реформы. В конце царствования Александр II, как бы пройдя некий круг, оказался опять в том же самом месте – у порога реформ. Уже давно было видно, что крестьянская реформа, снизив социальную напряженность, не принесла аграрной сфере процветания. Подавляющее большинство помещиков не смогли перестроиться и теряли свои экономические позиции, стенали, жаловались, обвиняли правительство, требовали помощи от него. Крестьянство, удерживаемое общинной собственностью на землю от обезземеливания, пребывало в бедности, было плохим налогоплательщиком, при малейшем неурожае оказывалось на пороге голода, не имело возможностей – в силу прикрепления к земле – свободного выбора занятий. Это опять выдвигало аграрный вопрос в качестве очередного объекта правительственного внимания. Причем задача эта по-прежнему была не только экономическая, но и социальная, и политическая. Тяжелое положение крестьянина было аргументом революционеров в пользу насильственной борьбы с существующим строем, на недовольстве крестьянства они строили надежды на то, что их борьба будет поддержана деревней.

Александр II осознавал огромность и всю значимость (в том числе и будущую) проведенных им реформ, гордился ими, не отступил в конце жизни от дел рук своих и все же пережил трагедию всякого преобразователя, деяния которого непрерывно подвергаются критике и даже хуле, самой несправедливой. Ожидания сословий, групп, отдельных людей и реальность обычно расходятся. Так было и тогда. Он сделал максимум возможного, чтобы защитить российское дворянство при отмене крепостного права: растянул сроки освобождения крестьян, сохранил плату за землю примерно на уровне прежнего оброка, передал в руки помещиков право решать вопрос о выкупе крестьянами земли. Но привыкшие хозяйствовать в условиях крепостничества помещики оказались в массе своей не способны действовать в обстоятельствах договорных отношений, рационального, рыночного хозяйства, а потому считали монарха разрушителем, виновником их разорения. Александр II знал, что дворянство на него, как он сам говорил, «сердится». Но не лучше обстояло дело и с крестьянством. Он сделал максимум возможного, чтобы положение крестьян не ухудшилось, а, напротив, шло к лучшему, ибо они сохранили наделы, получив право самим определять свою судьбу (но не судьбу земли!). Но только немногие из непривычных к свободе крестьян сумели ею воспользоваться. Большинство мечтало о дополнительном (и, разумеется, бесплатном) наделении их помещичьей землей, считало платежи за землю несправедливыми, потенциально было готово (как позже и произошло) взять в руки дреколье[2]. Самая подвижная часть общества, студенческая молодежь, получившая возможность образования (но в трудных условиях платы за него столкнувшаяся с необходимостью изыскивать заработки для существования), выступала с максималистских позиций, проповедуя социализм, революцию. Да и в экономическом отношении становление России как страны капиталистической проходило очень болезненно: почти все время царствования Александра II ее бюджет был дефицитным. Словом, царь-реформатор не имел ни часа для покоя и довольства содеянным.

Еще одна причина трагедии Александра II заключается в том, очевидно, что он осуществленными преобразованиями исчерпал свой реформаторский потенциал, идейный и физический. Человек дюжинных способностей и здоровья, он не мог уже везти единовластно воз государственных обязанностей. В государствах с республиканским режимом на смену сделавшему свое дело лидеру приходит другой, принимая эстафету власти. Он же не мог передать власть другому до последнего вздоха, а воспринятые им с младых ногтей убеждения самодержца не позволяли ему создать систему «кабинета», объединенного правительства с премьер-министром во главе, который и будет обязан представлять программу, а затем осуществлять ее. Нераздельность власти – вот один из догматов, отойти от которого не смог ни один самодержец, даже когда жизнь настойчиво доказывала практическую невозможность держать в одних руках все рычаги управления.

Самодержавию и самодержцу противостояли не только революционеры-народники, именно в это время взявшие – народовольческое их крыло – ориентацию на цареубийство. Лояльное либеральное общество считало реформы <18>60-х годов незавершенными и ставило задачу их продолжения. Земские учреждения и либеральная печать возвращаются к идее конституционных преобразований как непременному условию выработки верной программы правительственной политики и успешного претворения ее при общей поддержке общества. Отсроченное Александром II преобразование законодательной власти в конце <18>70-х годов становится второй важнейшей задачей. Выдвижению либералами (да и консерваторами) требований создания общероссийских представительных учреждений способствовало то обстоятельство, что освобожденная Болгария получила с благословения Александра II конституцию, которой не имела Россия. Позиция императора становилась уязвимой, и он это понимал. Поэтому в конце 1879 года, в момент глубокого внутреннего кризиса в стране, сопровождавшегося, как и в конце <18>50-х годов, поисками рецептов спасения, император возвращается к проектам преобразования Государственного совета, поданным ему в 1863 и 1866 годах. Начинается серия обсуждений, в процессе которых Александр II, не желающий менять не только существо, но и формы государственной власти, вновь отвергает эти проекты, ссылаясь на мнение оппонентов. Отвергает накануне очередного покушения на его жизнь – взрыва в Зимнем дворце, подготовленного Степаном Халтуриным.

И это было после недавно (в апреле 1879 года) пережитого унижения, когда император всероссийский вынужден был убегать от стрелявшего в него возле Зимнего дворца А. К. Соловьева. Было от чего прийти в отчаяние этому быстро стареющему и уставшему человеку. Тем более что и в семье у него не было мира. Императрица страдала от чахотки, уезжала на зиму в теплые страны от опасной для туберкулезников петербургской погоды, Александр II искал отдыха и успокоения в кругу второй семьи, среди троих маленьких детей, которых очень любил. Связь его с княжной Долгоруковой приобретала все более скандальный характер, вызывая неодобрение и семьи, и ближайшего окружения. Особенно обострились отношения с наследником, когда в мае 1880 года императрица Мария Александровна умерла и Александр II, что называется, «башмаков не износив» и в нарушение всех православных обычаев обвенчался через сорок дней после ее смерти с княжной Долгоруковой. Его очень заботили и судьба его фактической жены, и ложность положения внебрачных детей, мучило чувство вины перед ними, опасение, что он не успеет обеспечить их будущее. Дела частные, семейные все больше его поглощают. Он вынужден обсуждать с сановниками статус своей морганатической семьи, пытается приучить своих приближенных к новой роли княгини Юрьевской (как стали называть после венчания (тайного) в военно-походной церкви в Цдрском Селе княжну Долгорукову), – словом, старается придать ей статус императрицы, хотя бы среди ближайшего окружения. Это предельно раздражало его взрослого сына-наследника и жену наследника цесаревну Марию Федоровну. Не разделял наследник и западнических взглядов отца, а потому не одобрял и последние шаги его в политике, бесспорно либеральные, связанные с деятельностью нового фактического премьера графа М. Т. Лорис-Меликова.

Ирония истории состоит в том, что отвергаемый наследником, а затем и императором Александром III курс политики был разработан и предложен человеком, вызванным к государственной деятельности именно великим князем Александром Александровичем. Сразу после взрыва в Зимнем дворце, продемонстрировавшего тот факт, что дом императора перестал быть для него крепостью, на совещании особо доверенных лиц наследник предложил создать должность министра с чрезвычайными полномочиями. Император, которому идея премьера претила так же, как и идея парламента, сдался под давлением наследника. Это было результатом и чувства тревоги, и стремления переложить на другого хотя бы часть непосильного груза монарших обязанностей. Выбор пал на человека, в петербургских сановных кругах совершенно нового, – боевого генерала Лорис-Меликова, имевшего лишь кратковременный опыт управления губерниями. Генерал был поставлен во главе учреждения не постоянного, а чрезвычайного, специально для того созданного, – Верховной распорядительной комиссии с широкими полномочиями. Он должен был прежде всего «навести порядок», справиться с террористами, обеспечить правительству доверие общества. Император и наследник видели в нем главным образом «твердую руку», а отнюдь не реформатора с программой. Однако, проводя жесткую линию по отношению к революционерам, генерал выбрал не консервативный, а либеральный вариант действий. Он очень быстро, по внутренней ли склонности или под влиянием аргументов либерального окружения, встал на здравую точку зрения: можно подавить радикальное движение насильственными методами, но спокойствие страны будет обеспечено только всесторонними реформами. Лорис-Меликов, твердо решившийся на крупные преобразования, использовал и бюрократические, и психологические методы для осуществления программы, которую ему не пришлось долго искать. Она была давно разработана либеральной публицистикой, учеными, отчасти вошла во всякого рода деловые записки. Но в 1880–1881 годах в качестве предварительного условия преобразований либеральное общество выдвигало идею непременного участия депутатов в законодательстве. Форма привлечения представителей общества сильно занимала Лорис-Меликова, ибо она должна была удовлетворить две противостоящие стороны – самодержавие и общественность. Созданием условий для претворения в жизнь этого давнего чаяния либералов он и был озабочен целый год. Для этого он пытался использовать и свои добрые отношения с княгиней Юрьевской, брак с которой он поддержал. А это был прямой путь к сердцу императора.

Александр II после призвания Лорис-Меликова на роль премьера очень сильно ему доверился, настолько, что сразу же после своего тайного венчания на все лето и осень уехал с женой в Крым, в Ливадию, решившись оставить столицу в это трудное время. Верх при этом взяли чувства частного человека. Ему хотелось дать своему окружению время свыкнуться с новой супругой императора и самому пожить в обстановке относительного покоя в кругу семьи. Пытаясь наладить отношения с наследником, Александр II вызвал его в Крым. Но княгиня Юрьевская заняла покои предшественницы, и это оказалось для цесаревича и его жены непереносимой обидой, оскорблением памяти покойной матери. Примирения не состоялось, наследник избегал встреч с мачехой за обеденным столом, так что императору пришлось разделить неделю на дежурные дни: если у него обедал сын, то Юрьевская не показывалась в столовой; если она восседала за столом, Александр Александрович уезжал на прогулку.

Драма царской фамилии была в это время символом сплошного раскола российского общества. Часть высшей бюрократии и придворных чинов начали ухаживать за Юрьевской, другие не приняли ее, да к тому же было очевидно, что в недалеком будущем воцарится новый монарх, поэтому следует считаться с мнением наследника престола. Ходили слухи, что Александр II не намерен ограничиться предоставлением княгине Юрьевской статуса морганатической супруги, а собирается ее короновать, что внебрачный сын императора, Георгий, может быть в таком случае провозглашен наследником. Словом, глубокое общественное недовольство, поразившее и крестьянство, и помещиков, и либеральную интеллигенцию, проникло и в ближайшее окружение царя.

Обстановка накалялась день ото дня и грозила возгоранием общества. В этих обстоятельствах Лорис-Меликов, целый год твердивший о приверженности самодержавию и борьбе с конституционными тенденциями, решается представить Александру II свои предложения, являвшиеся шагом к последующим конституционным преобразованиям. 28 января 1881 года он подает программный всеподданнейший доклад, их формулирующий. Самой существенной частью его программы был пункт о создании двух депутатских комиссий из представителей дворянства, земств и городов, а также правительственных чиновников для рассмотрения финансовых и административно-хозяйственных законопроектов, поступающих затем в Общую комиссию, а из нее в Государственный совет, дополненный депутатами. Александр II, сразу же отклонив идею введения выборных в Государственный совет, остальную часть этого плана предварительно одобрил, но, по своему обыкновению, поручил рассмотреть дело в совещаниях с узким составом. Через неделю первое такое совещание собралось у самого императора, и, удивительное дело, впервые в истории аналогичных обсуждений предложение получило общее одобрение.

Многие обстоятельства обусловили одобрение «конституционного» (в строгом смысле слова таковым не являвшегося) проекта, но, несомненно, изменение позиции императора было одним из главнейших. Поразительно и то, что цесаревич, до тех пор упорно сопротивлявшийся всяким новациям в сфере государственной власти, на этот раз в последующих совещаниях, проходивших под его председательством, тоже уступил. По результатам совещаний был составлен итоговый протокол – «журнал», который император утвердил. Оставалось подготовить правительственное сообщение и опубликовать его ко всеобщему сведению. Проект его был подан императору, и тот предварительно одобрил его и утром 1 марта распорядился о созыве Совета министров, собиравшегося только под председательством самого государя, для окончательного редактирования текста сообщения. Удивительно и то, что Александр II как бы вздохнул с облегчением, наконец-то решившись пойти на столь мучительное для автократа дело. Валуев, один из последних сановников, работавших с царем, вынес о его настроении самое благоприятное впечатление. «Я давно, очень давно не видел государя в таком добром духе и даже на вид так здоровым и добрым», – вспоминал он на следующий день. После разговора с Валуевым император отправился в Манеж, оттуда заехал в Михайловский дворец, к родственникам. На пути из Михайловского в Зимний, на набережной Екатерининского канала Александра II подстерегала смерть.

К марту 1881 года он пережил целую серию покушений: уже упоминались террористические акты, совершенные против него Д. В. Каракозовым, А. И. Березовским, А. К. Соловьевым, С. Н. Халтуриным. Последние два года жизни он провел в постоянном напряжении. Народовольцы организовали два железнодорожных подкопа и взрыва (осенью 1879 года), вели работы по закладке мин в Одессе и Петербурге. Тогда же подверглись нападениям и сановники, причастные к борьбе с революционным движением. Для «Народной воли» это была борьба с «тираном», «деспотией», отмщением за арестованных и казненных товарищей. Выстрелы и взрывы, сведения о готовящихся покушениях, прокламации народовольцев, грозивших казнью, – все это была атмосфера, в которой Александр II не только жил, но и правил, действовал, для чего требовалось мужество или, по крайней мере, сильно развитое чувство долга. Он не хотел жить под диктовку террористов. Поэтому 1 марта, вопреки уговорам княгини Юрьевской, он отправился по своим обычным делам. Брошенная Н. И. Рысаковым бомба не поразила императора, и он еще раз повел себя как человек мужественный: вместо того чтобы немедленно уехать, он задержался, выясняя картину происшествия, тут-то его и настигла бомба И. И. Гриневицкого. Смерть Александра II была мучительной: его ноги были раздроблены, он истекал кровью. Его успели только довезти до царских апартаментов в Зимнем дворце, где он и скончался. Многотрудная жизнь человека, возможно созданного для частной участи, но распоряжением судьбы четверть века отдавшего монаршему ремеслу, трагически окончилась.

Трудно сказать, как российское общество отреагировало бы на предложенную ему меру в виде лорис-меликовских депутатских комиссий. Возможно, что оно было бы разочаровано, уж очень мал был этот шажок к конституции. А может быть, и приняло бы ее, как приняло земство, и тогда бы крошечный росток парламентаризма, брошенный в почву этими комиссиями, пророс, и надежда на сотрудничество власти и общества обрела бы реальный механизм для этого. Но вряд ли… За спиной монарха-реформатора маячила фигура его преемника, человека бескомпромиссного и консервативного. Как бы то ни было, Александр II ушел в лучший мир, сделав свой выбор в пользу интересов общества, как бы ни был для него этот выбор мучителен, и тем самым в конце жизни подтвердил свою историческую репутацию великого реформатора.

Состав тома продиктован поставленной перед собою составителем задачей: дать читателю представление о жизни, прожитой Александром Николаевичем Романовым, человеком и императором, показать его от рождения до смерти в самые разные времена и в различных обстоятельствах. Предпочтение – при рассмотрении всего обширного корпуса документов, относящихся к его царствованию, – было отдано авторам, с ним встречавшимся, и эпизодам, где он присутствует. Это по преимуществу фрагменты мемуаров или отдельные дневниковые записи. Свою задачу составитель видел в том, чтобы точно воспроизвести эти фрагменты текста, не придерживаясь, однако, правил старой орфографии, поскольку документы издавались в разное время и каждый публикатор следовал собственным, зачастую не оговоренным, правилам.

АЛЕКСАНДР II

Один государь теперь представляет и знаменует собой цельность и единство империи. Он один может укрепить пошатнувшееся, остановить колеблющееся, сплотить раздвоившееся. Он призван умиротворить умы, утишить страсти, воссоединить воли, указав им общую цель и открыв пути к этой цели. Он призван быть нравственным собирателем земли русской, как Иоанн III был ее собирателем материальным. Угодно ли ему будет уразуметь и исполнить это призвание?