<..> Когда я держал вступительные экзамены в Пажеский корпус, то в первый же день экзамена французского языка я во время диктовки сидел на скамейке между И. Татищевым и кн<язем> Н. Оболенским. Все мы трое, не доверяя своей орфографии, засматривали друг другу в тетрадки и таким образом повторили одинаковые ошибки, что крайне удивило француза М., нашедшего, что диктовки трех нас рядом сидящих были точно списаны.

С этими двумя молодыми людьми я подружился и всю жизнь до их смерти был в прекрасных отношениях. Кн<язь> Оболенский с родителями своими жил в доме-особняке своей родственницы граф<ини> Протасовой-Бахметьевой на Невском против Троицкой улицы¹. Она была обергофмейстерина императрицы Марии Александровны, жены Александра II. К ней в семидесятых годах ездил запросто император Александр II по вечерам.

Игра происходила в маленькой гостиной, называемой фарфоровой, ибо на стенах был развешан различный фарфор. Мы, тогда детьми, бегали смотреть через щелку дверей на Александра II, игравшего в карты с гр<афиней> Протасовой, Рылеевым и Воейковым.

Александра II пажи и кадеты очень любили за его простоту и доступность. Когда он приезжал в Пажеский корпус и, осмотрев классы и занятия, уезжал – воспитанники провожали его на улицу и бежали около экипажа. Приезжал он обыкновенно зимой на одиночных широких санях и входил невзначай в корпус около 2–3 часов дня. Присутствуя на лекциях, выслушивал ответы пажей, сам иногда задавал вопросы и потом всегда спрашивал отвечавшего, чей он сын, что теперь делают родители и где живут.

Отца моего он лично давно знал и, помню, после моего ответа на истории спросил меня: «Отец твой, военный инженер, жив-здоров? Все продолжает корешки есть?» Государь знал, что отец мой не ел мяса, а питался главным образом овощами. Старшего брата моего, в бытность того пажом, он как-то спросил: «В какой полк выходишь?» – «Хочу в лейб-гвардии Казачий», – ответил брат. – «Как в Казачий? Батька твой не казак, ты не имеешь права на это». – «Прав не имею, а хочется», – возразил брат. – «Ну, посмотрим, учись только хорошо». И брату моему было разрешено впоследствии выйти в офицеры лейб-гвардии Казачьего полка, как он тогда выразил государю на то свое желание.

Когда государь сходил с лестницы и надевал шинель в швейцарской, пажи его одевали и вынимали из карманов его шинели портсигар, делили на память папиросы, брали также и носовой платок, а если находили запасную пару перчаток, то и ту брали на память, Александр II смотрел на это снисходительно, говорил: «Ну что, все обокрали?», а если перчаток была одна пара, то ту не отдавал, обещая в следующий раз привезти лишние.

Когда он садился в свои одиночные сани, пажи садились на полость[59] или около кучера, становились на полозья, что обыкновенно возбуждало большое недовольство кучера, тем более что иногда в таких случаях брали и лошадь под уздцы и в таком виде, сопровождаемые еще толпой кадетов, сбежавших без пальто и фуражек, сани с государем ехали до Толмазова переулка². Здесь он гнал всех обратно, и если не уходили, приказывал кучеру остановиться и уже более строго кричал: «Сказано домой, надо слушать!» – после чего пажи отставали, и государь уезжал.

После каждого такого посещения корпуса, а это бывало обыкновенно раз в году, в декабре или январе, пажей отпускали на день домой.

Раз после отъезда государя в Пажеском корпусе произошел бунт или, вернее сказать, большой мальчишеский скандал, который мог бы для некоторых окончиться и очень печально, если бы начальство не посмотрело на это крайне снисходительно. Называлось это «Стеклобитная история».

В 1876 году Александр II, посетив, как всегда, корпус, при объезде своем забыл приказать директору, генералу Дидрихсу, распустить пажей, как это обычно в таких случаях бывало, на день домой. Дидрихс, не получив приказания, побоялся распорядиться сам, а пажи приготовились идти в отпуск. К великому своему огорчению, узнали, что отпущены не будут. Начался ропот, крики и недовольство, которые с часу на час росли и вскоре перешли в скандал. Стали открыто требовать от воспитателей, пришедших на вечерние занятия, отпуска, а в классы после обеда никто не хотел идти. Скандалы начали в старших, так называемых специальных классах, где разбито было несколько оконных стекол в нижнем этаже корпуса. Скандал перебросился и в младшие четыре класса, во втором этаже, где тоже стали бить стекла, ломать табуретки и бросать в окна на двор через форточки обломки табуреток и гипсовые модели зверей, стоявших в классных шкафах.

Начальство сначала растерялось, тем более что скандалили почти все пажи – около 250 человек, а зачинщиков не было видно. В конце концов посадили под арест тех пажей, которые вообще считались плохого поведения и не раз уже в скандальчиках попадались. В младших четырех классах, где я был, посадили под арест шесть человек, в том числе и меня, потому что воспитатель случайно видел, как я через форточку выбрасывал на двор гиппопотама и кита; они были довольно больших размеров и плохо проходили в форточку, и когда мне крикнули, что идет воспитатель, я не успел еще выпроводить гиппопотама, который, задев ногой за раму, повалился между рам. Улика была налицо – я оказался в числе зачинщиков, и меня посадили. Все камеры арестов были заняты, и я, сидя в одной из них, был крайне удручен, так как быть в числе шести было гораздо опаснее, чем быть среди 250. Главное, что я не знал, что дальше происходило.

На следующий день днем я услышал крики, шум и к крайнему моему удивлению сторож открыл мой карцер и моих соседей и объявил, что мы освобождены. Сначала я не поверил, но придя в спальню, узнал, что все мои товарищи одеваются идти в отпуск на 2 дня, ибо государь прислал дежурного флигель-адъютанта полковника кн<язя> Лопухина-Демидова с приказанием распустить пажей на 2 дня. Когда я вошел в спальню, Лопухин уходил. Радость была неописуемая, особенно у нас, выпущенных из-под ареста, но потом, когда мы через 2 дня вернулись, началось следствие, и всех заставили написать, что и в котором часу он в день скандала делал.

Оказывается, что государь в тот день, когда был в корпусе, вечером приехал играть в карты запросто к гр<афине> Протасовой и между прочим рассказал, что был в корпусе и отпустил пажей домой. На это гр<афиня> Протасова ему сказала, что пажей не отпустили, что она лично слышала от своего племянника кн<язя> Н. Оболенского, который, как паж-экстерн³, вернулся домой очень огорченный, что не дали, как всегда, праздника пажам после посещения государя и надо на завтра готовить уроки. Кн<язь> Оболенский жил в том же особняке в третьем этаже. За ним послали, и государь его спросил, почему пажи не отпущены, на что кн<язь> Оболенский ответил, что он точно этого не знает, но когда уходил из корпуса, ему говорили, что государь директору не сказал, что пажей надо отпустить, и что все пажи в большом горе. Государь на это ответил, что действительно он, может быть, и забыл сказать, но как же директор ему не напомнил. Во всяком случае, недоразумение это он исправит и за это отпустит еще на один лишний день завтра. Так оно и было.

Когда следствие выяснило относительную вину каждого, – виновные были разделены на несколько групп, по степени виновности. Государю, конечно, о стеклобитной истории было доложено, и он приказал дело разобрать и взыскать, но никого не выгонять: «Мальчишки – не понимают, что бунтуют, взыскать и сказать, что я ими недоволен, пускай помнят и постараются загладить свою вину, иначе больше к ним ездить не буду».

Так как оказалось очень много виновных, то не хватило камер, чтобы их посадить под арест, а потому сажали поочередно по несколько человек в комнату, а других в амуниции с полной укладкой ранцев ставили с ружьем заключенных сторожить, и так чередовали.

Я тоже отсидел 7 дней на хлебе и жидком чае[60]. Строже были наказаны два старших, специальных, класса, составлявших строевую роту. Фельдфебелем⁴ был тогда М. Родзянко – будущий председатель Государственной думы. Как фельдфебель он был камер-пажом⁵ государя. Когда он первый раз после этого его увидел во дворце, то после обедни, в воскресенье, взял его при всех за ухо и сказал: «А тебе надо уши надрать, что ты распустил мою роту, смотри у меня, чтобы все было приведено в порядок». Так благополучно окончился этот скандал небывалый в летописи Пажеского корпуса, небывалый по озорству и глупости, только благодаря мягкости Александра II улаженный. <..>

В офицеры я был произведен в 1879 году. <..>

<..> Когда последний год моего пребывания в Пажеском корпусе поднялся вопрос, в какой полк выходить, я выбрал конную гвардию, но отец мой долго не соглашался, считая, что полк этот дорогой, а помогать мне много он не может за неимением средств, тем более что тогда он уже не служил и был пенсионером. <..>

<..> Самым утомительным из служебных обязанностей в полку было проводить сутки во внутреннем карауле Зимнего дворца. Караул этот стоял во внутренних покоях в малом фельдмаршальском зале у лестницы подъезда ее величества. Караул был одет в белые мундиры и [в] медных касках. Из казарм выступали в двенадцатом часу [дня] и возвращались на следующий день во втором [часу] дня. Нижние чины разделялись на три очереди: одни занимали по комнатам и коридорам посты, другие сидели на кожаных диванах в зале и одни отдыхали внизу в караульном помещении. Офицер же должен был находиться все 24 часа в зале. В его распоряжении находилось большое кожаное кресло, и на нем, не раздеваясь, в полном вооружении, надо было проводить и ночь. День относительно проходил довольно легко – во дворце было оживленно, поминутно проходили на лестницу после доклада министры, сановники и др. начальствующие лица, представляющиеся приезжие губернаторы и военные. Знакомые заходили поговорить с дежурным офицером – беседовали и с придворной прислугой, иногда рассказывавшей разные эпизоды внутренней жизни дворца, о привычках и обычаях царя, императрицы, приближенных и т. п., словом, как я говорил, день проходил незаметно. К 5–6 часам дня все стихало во дворце. Начинались приготовления к обеду. К обеду редко бывали приглашенные, Александр II обедал обыкновенно только с семьей.

В Зимнем дворце долгое время жили Алексей, Сергей и Павел Александровичи. Столовая государя была неподалеку от места караула, и слышен был шум тарелок и посуды, когда начинался обед. В 6 часов приносили обедать и караульному офицеру: кроме закуски маленький графинчик водки и полбутылки мадеры или красного вина. Подавали обед из 4–5 блюд. Проголодавшись за день, на этот обед, довольно вкусный и хорошо поданный, обыкновенно набрасывались, ели с аппетитом и напивались кофе, – хотелось дремать. Белый мундир с галуном, сшитый в обтяжку, доставлял немало затруднений накушавшемуся офицеру. Около 9 часов приезжали близкие Александру II генералы свиты: старик гр<аф> Суворов-Рымницкий (сын знаменитого Суворова⁶), гр<аф> Перовский⁷ (дядя Перовской, участницы заговора 1 марта), генерал-адъютант Рылеев (сын декабриста), ген<ерал>–адъютант Воейков и другие. Они оставались у Александра II [на] вечер, играли в карты, пили чай и после легкого ужина около 12 часов уезжали. Генералы эти заходили иногда в малый фельдмаршальский зал, где стоял караул, идя мимо на лестницу. При появлении их караул выстраивался. Они здоровались и иногда, спросив фамилию офицера караула, если его лично не знали, иногда разговаривали. Государь вечером редко выезжал. Выезжал он обыкновенно после утренних докладов и приема после завтрака, около двух часов. Часто ходил гулять пешком в Летний сад. Около четырех часов обыкновенно возвращался. Последние годы, после ряда покушений, Александр II перестал выходить один, а когда выезжал в экипаже, его сопутствовал казачий конвой. Он также иногда, проходя мимо зала, заходил здороваться с караулом и обращался с несколькими словами к караульному офицеру.

Еще при жизни императрицы Марии Александровны он стал увлекаться состоявшей при ней фрейлиной княжной Долгоруковой, потом получившей фамилию кн<ягини> Юрьевской.

Когда Александр II путешествовал по России, то между прочим посетил старуху Долгорукую, которая, не имея средств, скромно жила в деревне вдовой, имея двух дочерей – Марию и Екатерину. Прощаясь с кн<ягиней> Долгорукой, Александр II спросил ее, не может ли он для нее что-нибудь сделать? Княгиня ответила, что ей ничего не нужно, ее заботит теперь, на старости лет, лишь воспитание дочерей, и если Александр II может что сделать в этом смысле, она будет ему вечно благодарна. Тогда император поместил двух княжен в Смольный институт и обещал о них позаботиться. Когда барышни эти кончили курс, они переехали жить к брату своему, князю Михаилу Долгорукому, и государь стал их видеть. Грех с первой был вскоре покрыт, и она вышла замуж сначала за кн<язя> Мещерского, а потом, после смерти его, за гр<афа> Берга, сын которого одно время служил у меня в дирекции чиновником особых поручений, а вторая дочь, Екатерина, после смерти императрицы Марии Александровны переехала в Зимний дворец. Жила она в верхнем этаже Зимнего дворца по лестнице Салтыковского подъезда, который выходит против Адмиралтейства и выходил [окнами] на Дворцовую площадь, на которой при Николае II был разбит сад[61].

Когда Александр II овдовел, он часто просиживал вечерами у кн<ягини> Юрьевской. Там держал он себя совершенно просто, и когда она находилась в ожидании детей, он в халате по ночам сам носил кофейник, на спирту разогревал его и угощал присутствующую там акушерку. Придворная прислуга в это время поздно отпускалась. Александр II не любил, чтобы за ним наверху наблюдали. Это знали остающиеся всю ночь в коридорах и залах дежурные придворные лакеи и потому, когда Александр II появлялся, они старались спрятаться или отвернуться, делая вид, что не замечают прохода государя. Часовых государь меньше стеснялся.

Коридор, идущий от фельдмаршальского зала до ротонды, в которую выходила дверь из Малой церкви, был самой оживленной[62] в Зимнем дворце весь день. В эти последние годы, то есть после турецкой кампании 1877–1878 годов, Александр II сильно постарел и осунулся. Он страдал астмой и тяжело дышал с маленьким даже хрипом. Роста он был большого, держался очень прямо, имел тонкую талию, носил всегда длинный сюртук с маленькими погонами, имея в петлице георгиевский крест 4-й степени и на шее голубой орден вроде мальтийского[63]. Взгляд больших глаз его на вид был строгий, но был он человек добрый и доброжелательный. Говорил немного картавя, смеялся редко. К этим годам он сделался немного сутуловатым и когда надевал фуражку, обыкновенно с большим козырьком, казался сильно постаревшим. Много было у него неприятностей в семье после брака с кн<ягиней> Юрьевской. К браку этому царская фамилия относилась недружелюбно, особенно будущий император Александр III, не желавший Юрьевскую видеть и посещать. С министром двора гр<афом> Адлербергом государь был дружен. Слухи о том, что Александр II хочет кн<ягиню> Юрьевскую короновать, имеют основания.

Старик св<етлейший> кн<язь> В. Д. Голицын, заведующий придворно-конюшенной частью, после смерти Александра II лично мне говорил, что незадолго до 1 марта к нему раз зашел в кабинет очень расстроенный и озабоченный генерал-адъютант гр<аф> Перовский и сказал: знаешь, на днях ты получишь приказание приготовить коронационные золотые кареты. Весной предполагает Александр II кн<ягиню> Юрьевскую короновать, и это наверное знаю, ибо слышал от него самого. Это факт, который подтвердила кн<ягиня> Голицына, присутствовавшая при этом разговоре.

К этому времени относятся главные нелады между Александром II и наследником, будущим императором Александром III. С первого часу ночи в Зимнем дворце водворялась тишина, и только смена часовых нарушала тишину. Обитатели дворца спали, караулившие их сторожившие, кроме часовых, дремали. Ночные поверки караулов внутренним комендантом или начальником всех караулов происходили редко. От двух часов ночи до 6, когда уже появлялись полотеры, было самое тяжелое время, сильно клонило ко сну на кожаном кресле, всяким манером старались пристроиться для сна, но это было трудно.

Бывали, однако, офицеры, которые, хорошо изучив все закоулки дворца, умудрялись спать по несколько часов. На непродолжительное время офицеру начальнику караула разрешалось уходить вниз, в помещение пехотного караула, чтобы оправиться, вымыть руки и т. п. В таких случаях офицер покидал караул, временно за себя оставляя старшего унтер-офицера. И вот некоторые из моих товарищей ходили уснуть на несколько часов в ванную комнату покойной императрицы Марии Александровны, находящуюся неподалеку от лестницы «подъезда ее величества».

Открытие этого места было сделано офицером Лавровым, рекомендовал он его и другим своим товарищам. В ванной комнате была большая-большая ванна, обделанная футляром и крышкой из красного дерева. Забирались в эту ванну и крышку закрывали, подкладывая под нее перчатку-крагу, для того чтобы она неплотно закрывалась и пропускала бы доступ воздуха. Отыскать такого укрывшегося офицера было мудрено; об этом мог только знать об этом мог только знать[64] стоявший неподалеку дежурный личный лакей, но это проделывалось с его ведома, – он делал вид, что не замечает <..>

<..> В день убийства государя я лично на разводе не был, ибо должен был в этот день вступить в дежурство по полку. Вступил в 12 часов в час развода и о случившемся узнал около двух часов, когда возвращались офицеры полка после развода. Поднялся страшный переполох в полку. Полк был поседлан, и мы весь день и ночь сидели в полной амуниции, ожидая вызова полка. Весть о самой кончине Александра II распространилась по городу около 5 часов вечера. Сначала было известно лишь о покушении и ранении государя. Со следующего дня весь город был окружен военными заставами. Ждали восстания. Наш полк, между прочим, занимал заставу в старом здании гауптвахты на Шлиссельбургском шоссе за Александро-Невской заставой. Все возы, приезжавшие в город, приказано было осматривать, – опасались ввоза оружия, раскрывали даже гробы. Все это было, конечно, довольно курьезным распоряжением. Какое оружие можно доставлять было на крестьянских возах с сеном, соломой, дровами или молоком? – но власти первое время растерялись и искали опасность там, где ее совсем не могло быть.

Войска, этот первый оплот правительства, были настроены вполне мирно, ибо император Александр II пользовался популярностью. От него даже ждали последние годы конституцию, и думаю, ждали не без основания.

В числе его близких приближенных были сыновья декабристов, как, например, генерал-адъютант Рылеев, с которым Александр II был на «ты», и это особенно подчеркивал.

Экзамен правительства – последняя война турецкая 1877– <18>78 гг., хотя и после ряда крупных неудач вначале, неудач, сопровождавших почти все наши турецкие войны вначале, ибо их всегда начинали не только не подготовленными как следует, но и с малыми силами в начале.

Война была выиграна, ряд крупных преобразований сделано, были причины ждать и дальнейших. <..>