Все лучшие воспоминания моего детства и юности связаны с окрестностями Павловска. Там, в деревне Новая Весь, я жила летом на даче с двухмесячного возраста до своего замужества; с моим будущим мужем, который еще мальчиком часто гостил в той же деревне у моей тетки, мы были знакомы с раннего детства.

Там же, в Павловском парке, мы имели счастье много раз видеть государя императора Александра II и разговаривать с ним. Государь имел обыкновение, когда он бывал в Царском Селе, ежедневно в 4 часа ездить верхом через Павловский парк, но так как этот час не был обычным часом нашей прогулки, то мы в первый раз увидели государя совершенно случайно.

Собирая как-то в июне 1865 года цветы в парке на берегу речки Славянки, мы, я с сестрами и наша подруга Н. Горбунова, увидели вдруг на другом берегу государя верхом в сопровождении берейтора¹. Добежать до дороги и выстроиться для приветствия было делом нескольких минут. По нашему приветствию: «Имеем счастие приветствовать ваше императорское величество» – государь тотчас узнал институток и спросил, из какого мы института и наши фамилии. Мы все были из Смольного Александровского института, куда я только что поступила. Узнав, что мы по фамилии Лавровы² и отец наш академик живописи, государь заметил: «В таком случае я вашего батюшку знаю, он несколько лет тому назад писал с меня портрет».

Действительно, наш отец имел счастие, по рекомендации генерал-адъютанта Я. И. Ростовцева, как известный портретист того времени, написать два портрета государя императора; его величество соблаговолил дать нашему отцу несколько сеансов во дворце. Портреты эти были подарены государем: один – государыне императрице, другой – фельдмаршалу князю Барятинскому, покорителю Кавказа. Из того времени я помню только один эпизод со слов отца: когда государь во время сеанса выходил для отдыха из комнаты, великие князья Николай и Александр Александровичи входили со словами: «Г<осподи>н Лавров, позвольте у вас покурить? Государь не любит, когда мы курим, а здесь он подумает на вас».

Когда мы, следуя за государем, поравнялись с нашими матерями, он просил их разрешить детям приходить в этот час в парк (у самой деревни), так как он очень скучал, оставшись один с отъездом государыни и детей. Весной этого года государь потерял своего старшего сына, государя наследника цесаревича.

С этого дня, когда только государь бывал в Царском, до своего отъезда в Крым или за границу, мы регулярно виделись с ним каждый день; и так было четыре года подряд. Если государь бывал весной в институте, он поддразнивал нас, говоря, что был уже в Павловске, тогда как мы еще «зубрим».

Государь всегда приезжал верхом в сопровождении одного берейтора, обыкновенно с черным сеттером Милордом или с рыжим пойнтером Punch'ем. Встретивши государя, мы, дети, шли, окружив его толпой, когда в 7–8, когда и в 20 человек, без умолку разговаривая с ним.

Нас соединяла с государем общая нам любовь к Павловску. Известно, что его величество первые 10 лет своей жизни провел в Павловске у своей августейшей бабушки императрицы Марии Федоровны. Мы взаимно экзаменовали друг друга в знании всех подробностей парка, причем перевес был на нашей стороне, так как мы знали, кажется, всякую мышиную норку. Нам приходилось указывать государю грибные и ландышевые места; мы подносили ему огромные букеты ландышей, тогда как августейшие дети его величества могли, по его указаниям, найти только несколько веточек.

Императрицу и августейших детей мы видели только раз, когда государь предупредил нас, что он приедет с государыней, пожелавшей видеть нас, детей. В этот раз государь приехал с царской фамилией в восьмиместном шарабане и представил нас императрице, сказав: «Voici ma petite bande»[51]. Мы приветствовали государыню и удостоились ее милостивого разговора. Художник Горбунов, отец нашей подруги, написал картину, воспроизводившую этот эпизод, которая одно время находилась в Красносельском дворце. Как институтки, мы очень боялись, произвели ли мы хорошее впечатление на императрицу, и были очень счастливы, когда на другой день его величество сказал нам, что государыня осталась нами довольна и поручила кланяться.

В своих разговорах государь часто упоминал о своих детях, особенно о своей дочери Маше (ее императорское высочество великая княгиня Мария Александровна); рассказывал о ее хозяйничанье на собственной ферме в Царском, о ее письмах из-за границы и с пути, о присылке ею из Варшавы в письме цветов липы, которые, как она знала, государь очень любил и т. д. Мы, с своей стороны, посвящали его во все подробности нашей детской жизни.

Теперь, вырастивши собственных детей, больше прежнего удивляешься любви государя к детям, его уменью примениться к ним, войти в круг их интересов. Известно, что личность его действовала обаятельно даже на взрослых; мы же его безгранично любили.

Многим из ребятишек государь дал шутливые прозвища. Так, один был «жених», потому что в 6 лет просил свою мамашу позволить ему жениться на гостившей у нас институтке Сашеньке Владимировой и заказал кухарке для свадьбы пирог с малиной. Его величество нашел, что «жених» умеет делать глазки, и часто просил его сделать их ему.

Раз мы удивились, увидев скачущим к нам обратно государя; оказалось, что государь хотел нас попугать, а вернулся только потому, что забыл заставить «жениха» сделать глазки. Другой карапуз, выросший из своих панталончиков, назывался «шотландцем». Третий, попавшийся на месте преступления во время ловли раков в мелкой речке и ничтоже сумняшеся присоединившийся к сопровождавшим государя, получил прозвище «музыканта», так как его промокшие сапоги все время скрипели. Государь говорил нам, что и своей дочке Маше он дал прозвище. «Отгадайте, дети, какое?» Мы ничего не придумали. «Утка – за ее походку».

Мы сообщали государю, когда появлялись первые грибы, когда начиналось купанье; ему было даже известно, у кого из дачников во время дождя подставляли корыто, так как крыша дачи протекала. Государь, с своей стороны, жаловался шутя на «противных» докторов, не позволяющих ему есть грибов и купаться и посылающих его в Киссинген, который он никогда не променяет на Крым. Встретившегося как-то разносчика с лотком на голове мы рекомендовали как «нашего Ивана Михайловича» (он регулярно приходил ежедневно из Царского с разными сластями). Однажды нас с государем застал в лесу сильный дождь; он сошел с лошади и встал под развесистую ель, детишки окружили его. Он забавлялся с самыми малышами, пугая их папиросным дымом и показывая свое уменье курить ртом, носом и даже ушами (вставив папироску в ухо и пуская дым ртом).

В это время с нашей группой поравнялась толстая баба с корзинкой на руке и подоткнутым от дождя подолом. Немедленно она была представлена императору каким-то малышом как «наша кухарка Ненила».

Насколько безыскусствен был наш детский разговор, настолько вычурно ответила государю одна наша дачница, занимавшаяся в парке со своими детьми. На вопрос его: «Что вы несете в корзинке?» (это были детские книги) – последовал торжественный ответ: «Детский ум, ваше величество».

Иногда мы видели государя и в другие часы, под вечер, или с великим князем Константином Николаевичем верхом, или в экипаже, причем государь сам правил. Так, он один раз приехал с великим князем Владимиром Александровичем на паре великолепных пегих лошадей и спросил нас, нравятся ли нам лошади и какой они масти? Мы ответили, что очень нравятся, а масти они пегой. «Моей дочке они тоже очень понравились, и она все просит, чтобы я ей купил для фермы “пегую” корову». В другой раз он шесть дней сряду приезжал верхом на белом арабском коне, каждый раз на новом, чтобы показать детям подарок турецкого султана.

Как-то раз государь поинтересовался, как мы проводим вечера, и, узнав, что играем в разные игры и танцуем под музыку (на флютгармонии[52]) одного дачника, немца около Красной долины, приехал вечером посмотреть на наши танцы.

Это было накануне отъезда царя в Крым, и, прощаясь с детьми, он каждого перекрестил и поцеловал в лоб, говоря: «Я люблю бывать с вами, дети, я с вами отдыхаю».

Но самое большое торжество для нас было, когда император, накануне спросив наших матерей, доверяют ли они ему своих детей, приехал в двухместной коляске с грумом[53] позади (правил он сам) и, велев груму остаться, пригласил детей садиться в экипаж, сколько влезет. Уселись пятеро в коляске и трое маленьких на месте грума. Государь, шутя, заметил, что он привык к тому, что институтки и кадеты таскают у него платки и рвут на память шинель, но предостерег нас, чтобы мы у него не вытащили папирос и не сломали бича. Тут же он рассказал, как напугал раз екатерининских институток в Москве. Возвращаясь из института, он захотел закурить, но оказалось, что барышни утащили все папиросы на память; он велел кучеру вернуться и грозно через швейцара потребовал, чтобы ему были возвращены все папиросы до одной. Испуганные барышни прибежали с извинением, но государь успокоил их, сказав, что он вернулся нарочно, чтобы их попугать. «Бич же, – сказал он нам, – мне дорог по воспоминаниям об отце, и за поломку его я взыщу без снисхождения. Это подарок королевы Виктории моему отцу во время пребывания его в Англии».

Это был длинный английский бич слоновой кости, украшенный золотой императорской короной, осыпанный драгоценными камнями.

Государь прокатил нас по всему парку, причем прогулка наша не раз прерывалась просьбой кого-нибудь из малышей, сидевших сзади: «Ваше величество, пожалуйста, остановитесь: гриб-то какой у дороги!»

В 1867 или 1868 году большие маневры были в окрестностях Царского Села, о чем нас предупредил сам государь, сказав, что в последний день сам проведет все войска через Новую Весь. Дня этого, понятно, мы ждали с большим нетерпением и, увидев императора въезжающим во главе войск, высыпали из всех дач, поцеловали, как всегда, у государя руку и прошлись рядом с ним по всей деревенской аллее, а на обратном пути важно раскланивались с отдававшими нам честь (надо думать, шутки ради) лицами государевой свиты. Вечером, по приглашению государя, мы были на бивуаке войск, расположившихся около деревни Тярлево, и были в восторге от фейерверка и веселья лагеря, отдыхавшего от трудов.

В мае 1871 года я ездила в Царское Село вместе с другими выпускными воспитанницами институтов для получения награды – первой золотой медали (шифры³ в нашем институте стали давать только недавно). Получив из рук самого государя медаль и его карточку, я имела счастье попасть в шарабан, в котором государь поехал со многими институтками из Большого дворца в Александровский, где жил тогда наследник цесаревич.

В шарабане было очень тесно, и его величество сейчас же вспомнил и рассказал институткам о нашей поездке с ним в Павловске. Мне же сказал, что как сейчас помнит наше первое знакомство: «Особенно мне нравились на вас красные рубашечки». (Тогда была мода на «гарибальдийки»[54], которые носили и девочки и мальчики). Затем спросил, на той ли еще живем мы даче, где приходилось подставлять корыто во время дождя, и существует ли еще кухарка Ненила. Память у государя и наблюдательность были поразительные, в чем и мы не раз имели случай убедиться. Например, приехавши раз в институт, он нам сказал: «Я вчера на набережной видел вашего батюшку, он мне кланялся».

В Александровском дворце государя встретил в вестибюле государь наследник цесаревич с августейшим сыном (ныне благополучно царствующим императором Николаем II) на руках.

Государь взял своего малютку-внука на руки, поцеловал и, обратясь к институткам, сказал: «Mesdames, вы еще не видали моего внука? Прошу его любить и жаловать». Затем он пригласил нас покататься с деревянной комнатной горы и сам, для примера, скатился с внуком на руках.

В последний раз я имела счастье видеть императора Александра II в апреле 1872 года во дворце принца Ольденбургского после майского парада, смотреть который были приглашены пепиньерки⁴ из всех институтов. Государь после парада вошел в залу с императором Вильгельмом и сопровождавшими его Бисмарком и Мольтке.

Но и после нашего выпуска государь спрашивал у младшей сестры, остававшейся еще в институте, как поживает наша семья.

В августе 1875 года скоропостижно, с кистью в руке, за портретом императора Александра II скончался мой отец. Мать осталась с 5[55] детьми, трое младших еще не были в учебных заведениях, и 97-летней матерью, без пенсии и без всяких средств. Отец только что получил от строительного комитета храма Спасителя в Москве заказ на исполнение 28 образов; эскизы его на эти образа были весной одобрены государем на выставке в Академии художеств. Кроме высокой чести работать в храме Спасителя, заказ этот дал бы семье обеспечение, но Бог судил иначе.

При таких обстоятельствах встретил государь мою мать в конце августа в парке. Увидев ее в трауре, государь быстро подъехал и спросил со слезами на глазах: «Отчего вы в трауре? Кого вы потеряли?» И узнав, что мужа, перекрестился, сказал: «Царство небесное, – и спросил: – Не могу ли я чем-нибудь быть вам полезным?» – «Благодарю вас, ваше величество, – нашлась только ответить на это моя мать, – мы всегда были счастливы вашим вниманием, и теперь оно облегчит мне мое горе».

Всю семью подняли своими трудами мои сестры-институтки, а когда двое моих братьев умерли в молодых годах, оставив четырех сирот, мой муж взял на себя их воспитание.