18 апреля

В 1 ч<ас> показывал Саше в Зимнем наши гидрографические работы. Он мне сказал, что желает, чтоб польское дело очиншевания¹ было рассмотрено в нашем комитете. Вечером у меня земский комитет до /2 12-го. Толковали про способы избрания и про ценз. Много спорили. Я хотел, чтоб про сословия не говорили, но это не прошло. Настоял по крайней мере, чтоб все землевладение было представлено. Это прошло.

23 апреля

Был утром с обыкновенным докладом у Саши. За обедней была почти вся семья и потом у нас завтракала. Завтра будет у Саши маленький совет по польским делам ужасной важности, потому что от решения вопроса личностей[33] будет зависеть вся будущность Польши. Поэтому имел длинные разговоры с Горчаковым и Виелопольским. Я с ним умею справляться, и он меня любит. Все будет зависеть от завтрашнего дня. Вечером у меня маленький финансовый комитет по вопросу о немедленном открытии промена².

7 мая

От /2 8-го до полуночи чиншевой комитет³. Сперва я установил смысл, в котором мы должны были понять предстоящие рассуждения. Было предъявлено 9 вопросов, постановленных Платоновым. Из них он сам от одного отказался. Из остальных 8–5 решены единогласно в смысле совета. <..> Я был ужасно счастлив и доволен этому результату, а лицо Виелопольского сияло, как я его никогда не видал.

8 мая

В 4 ч<аса> ездил в Царское, чтобы рассказать Саше про вчерашний комитет, а он уже знал от Платонова. Он мне тут сказал, что назначает Мишу в Варшаву⁴, который lout abassourdi[34]. Я тоже порядочно abassourdi, и весь остальной день мы только про это и толковали с жинкой. Господь Бог все устроит к лучшему, а наше дело этому безропотно покоряться, как бы оно подчас ни было трудно.

9 мая

Отправился в Царское в комитет с биением сердца. В саду встретил Мишу. Успел перед заседанием с ним поговорить. Он мне рассказывал свое горе и борьбу его совести. Я подумал, что лучше всего быть с ним совершенно откровенным, и высказал ему все и как и почему я готов ехать в Варшаву. Мы друг друга совершенно поняли. В Vi 1-го начался совет: Платонов, Валуев с Мейендорфом, Долгоруков, Панин, Милютин, Миша и я. Саша сперва прочел последнее письмо Лидерса о неприятной сцене с Фелинским. Горчаков – последнее свое письмо Фелинскому⁵ и депешу в Рим. Потом перешли к тому, что теперь сделать в Польше, и вопрос сосредоточился на Виелопольском и на посылке великого князя. При этом Саша объявил, что теперь предназначает Мишу. Сперва шло хорошо, покуда [не] стал говорить Платонов и повел старую песню о Виелопольском и о том, какое это будет иметь влияние на армию. Это явно поколебало Сашу. Милютин поддержал это, а Долгорукий еще испортил, требуя немедленной посылки великого князя. Таким образом, спор продолжался и начал делаться неприятным, покуда Саша в 3 [часа] очень гневно [не] прекратил заседание в отчаянии, что ни к какому заключению прийти не могут. Воротился домой под весьма грустным впечатлением, которое меня не оставляло весь день.

10 мая

В 11 ч<асов> по чугунке в город. Нашел у себя флигель-адъютанта Данаурова с приказанием Саши быть у него в /21-го. У меня сердце тотчас почуяло, что что-нибудь да будет. Заехал сперва к Мише и высказался ему еще раз по-вчерашнему. Он мне сказал, что и Валуев, и Горчаков ему высказали, что желают меня. У Саши застали Долгорукова, который сказал, что вчера вечером высказал государю, что с Виелопольским возможен только я. В /41-го опять совет во вчерашнем составе. Саша был гораздо мягче и любезнее. Рекапитулировал три мнения, которые вчера высказывались: 1) Долгорукова о немедленной посылке Виелоп<ольского> и великого князя, 2) Платонова о невозможности Виелоп<ольского>, 3) всех остальных о предназначении великого князя теперь, с тем чтоб его послать со снятием военного положения, и о немедленной посылке Виелоп<ольского>, если можно уговорить Лидерса его принять. Саша объявил, что присоединяется к этому мнению. Тут Горчаков и Долгоруков начали довольно ясно указывать на меня. Я просил Сашу об этом говорить не здесь, а наедине. После этого Саша с Мишей и со мной пошел к себе в кабинет. Тут решилась моя участь. Саша сперва сказал, почему меня не может послать, что я ему здесь слишком нужен. Миша тогда начал отговариваться всеми своими, весьма ясными, резонами и указывал, почему нужен я, а не он. Наконец, собравшись силами, я сказал Саше, что я готов и желаю ехать; надеюсь, что я буду в состоянии иметь влияние на маркиза⁶. Что предлагаю это как жертву, чтоб служить ему, потому что мое положение здесь таково, что лучшего желать не могу и не хочу, и что если готов ехать, то вовсе не для того, что там будет лучше или лестнее, а потому, что я надеюсь, что действительно могу быть там полезен в теперешнюю трудную минуту. Саша, кажется, нас настоящим образом понял и оценил, согласился и так мило обнял. Все мы были в слезах. Потом мы также нежно от души обнялись с Мишей. Мы теперь навечно должны быть с ним друзьями. Сказал тотчас об этом Горчакову и Долгорукову, и они оба ужасно обрадовались.

11 мая

В 1 ч<ас> отправился в Царское, застал Сашу и Марию вместе и рассказал им в подробности причины моего поступка, и почему я вызвался на варшавское дело, и как я желаю, чтобы они смотрели на это, дабы мы друг друга вполне понимали, и чтобы между нами не было тени сомнения. В 2 ч<аса> по чугунке в город. Ехал с Дм. Милютиным и Валуевым и все время толковал про Варшаву, особенно про жалкий личный состав⁷.

12 мая

Все утро было очень рабочее. После полудня Головнин; в отчаянии про Варшаву. Говорил, что государь удивляется⁸. Это меня и жинку очень взбудоражило и вечером ездил объясняться с Сашей. Объяснение очень удовлетворительное. Он меня, кажется, вполне понял.

15 мая

Утром в 10 ч<асов> была у Саши конференция по Польше. Толковали про временное устройство впредь до моего приезда и как обстановить Виелопольского. Как ни вертись, это все будет un provisoire[35] и поэтому опасно.

16 мая

Утром имел первый урок польского языка. <..> Работал с Платоновым. Он мне оставил массу бумаг для чтения, чтобы ознакомиться с делами.

17 мая

После завтрака – в Царское. Саша мне читал свое письмо к Лидерсу, и мы еще потолковали про Warszawu. Он мне дал всю свою переписку с наместниками, начиная с 1856 года.

19 мая

Весь день читал опять польские бумаги, главное – телеграфную переписку Саши с наместниками. В 1 ч<ас> ездил к Саше и передал ему журнал нашего чиншевого совещания. Боюсь, чтобы он не был уже приготовлен Платоновым против него.

20 мая

Обедали у нас Саша со всей семьей. Тут он мне сказал, что записывает меня ради Варшавы в свой кирасирский полк.

23 мая

Ужасно рабочий день. Встал в 6 ч<асов> и не выходил из комнаты до 3. Энох показывал последнюю редакцию указа о моем назначении. С Крживицким толковал про его будущее назначение[36] и про отношение к католической церкви. Он мне очень понравился. Длинный разговор с Горчаковым. Немного катались, учась ездить four in hands[37]. В ¹/₂ 5-го в город. Там три пожара зараз, и один огромный в Ямской. Обедал с Головниным и с Н. Милютиным. В ¹/₂ 8-го у меня земский комитет, до 11 кончили. Передал Рейтерну разные финансовые записки. Немного ходил пешком по набережной.

27 мая

Святая Троица. Обедня дома, а потом на экстре⁹ с Сашей в город на Измайловский праздник¹⁰. На станции в городе Суворов рассказал Саше про измайловского прапорщика Григорьева, который подговаривал солдат к измене, о чем унтер-офицер тотчас сказал полковому командиру. Ужасно это грустно, показывая, что за дух в молодежи. Парад очень хорош, только ужасно ветрено. После службы, обхода госпиталя и казармы Саша собрал офицеров в дежурной комнате и прекрасно им говорил об этой истории. Громкое «ура» ему отвечало, и офицеры бросились его целовать. Все были в слезах. После этого Саша на станции подписал все указы обо мне, Виелопольском и другие. И в приказах мое назначение тоже сегодня. Был семейный обед у Саши, вечером же катались, как всегда, и до 11 ч<асов> оставались на галерее. С сегодняшнего, стало быть, начинается мое новое существование. Будущность наша в воле Божией.

7 июня

Совет министров у Саши в Царском от ¹/₂ 1-го до ¹/₂ 5-го, по разным делам Головнина. Решили запретить на 8 месяцев «Современник» и еще другой журнал. Рассуждали об открытии университета. После долгих споров решились только открыть физико-математический факультет. Решено закрыть воскресные школы. Одним словом, впечатление совета для меня прегрустное, явно под влиянием страха теперешней минуты, что недостойно правительства. Вернулся верхом.

10 июня

Обедня дома. Потом толковал с Алешей Толстым, который воротился из Парижа, про Киселева и польскую эмиграцию. Потом призывали Адлерберга и толковали с ним про будущий варшавский двор. Обедали в Царском. Вечером катались на музыке¹¹, но сделалось холодно.

15 июня

У Саши совершенно опрокинутая физиономия, и он мне объявил, что Лидере ранен¹², что он сдал команду армии Мерхилевичу и просит о присылке кого-нибудь. Саша ужасно огорчен и предвидит, что, вероятно, придется меня отправить. В /2 10-го я опять был в Царском, вместе с Милютиным, Крыжановским и Платоновым. Милютин имел депешу от Бебутова несколько подробнее, с описанием раны, и что это случилось в Саксонском саду, когда он пил воды. После недолгого разговора решили, что Крыжановский поедет в воскресенье, а я во вторник. Жинке хочется ехать со мной.

16 июня

Утром приводил в порядок бумаги. В 10 ч<асов> ездил к Саше с последними бумагами по совету. Гагарин назначается в совет и в главный комитет[38]. ВИ ч<асов> в город. Там с Крыжановским и Чевкиным решили подробности моего отправления, так, чтобы быть в Варшаве в среду вечером. С Платоновым написал об этом телеграф Виелопольскому. Потом приказал запечатать все мои столы и шкафы. Ездил в крепость, в Казанский и в Зимний, в комнаты папа. Воротился к обеду. Вечером Саша и Мария к нам приезжали и были очень милы. Узнал от Саши, что сегодня в Новогеоргиевске расстреляны оба стрелковые офицеры с одним унтер-офицером. Саша и Мария разделяют желание Санни ехать со мной¹³.

18 июня

Ездил к докладу к Саше в полной форме, чтобы официально проститься. После доклада он мне читал инструкцию, которую он мне дает для Польши, – умная, откровенная и исполненная любви и доверенности ко мне. Тут мы оба расплакались и целовались. Дома все прощание и приготовление к дороге. Мария с детьми к нам приезжала до обеда и оставалась долго, потому что в это время была сильная гроза, а вечером приезжал и Саша.

19 июня

День отъезда. Милое, сердечное, но грустное прощание и проводы. Отправились в 10 ч<асов>. Весь день благополучный.

20 июня

Первые встречи и «ура» в Гродне и Белостоке. На границе Царства встретили Энох, Крживицкий и сын Виелопольского. Длинные разговоры. В 5 ч<асов> в Варшаве.

21 июня

В 10 ч<асов> в Лазейках; прием сперва военных, потом духовных и гражданских властей. В 12 ч<асов> в соборы. Сперва православный Святой Троицы, потом католический Святого Яна. Прекрасная встреча, речи и Г attitude[39] народа. Минутку к Лидерсу – и домой. С жинкой в замок. Осмотрели комнаты и залы. Требуют больших переделок. Перед обедом писал Саше. За обедом гости. Потом один в театр, «Страделла»¹⁴. Не слишком дурно. После второго акта хотел отправиться. Только сел в коляску, выходит из толпы человек, я думал, проситель, но он приложил [пистолет] мне ко груди в упор и выстрелил. Его тотчас схватили. Я бросился назад в театр, не зная, что я – убит или ранен. Оказалось, что пуля пробила пальто, сюртук, рубашку, ранила меня под ключицей, ушибла кость, но не сломала ее, а тут же остановилась, перепутавшись на снурке лорнетки с канителью от эполет. Один Бог спас. Я тут же помолился. Какой-то доктор мне сделал первую перевязку. Телеграфировал Саше. Общее остервенение и ужас. Убийца Ярошинский. Портной-подмастерье. ВИ ч<асов> в карете с сильным эскортом воротился в Бельведер[40]. Сказал жинке так, что не было испуга. Дома другая перевязка, и лег. Дрожь скоро прошла. Долго приходили разные донесения и ответный телеграф от Саши. Хорошо спал.

22 июня

Весь день принимал поздравления с чудесным спасением. Были Кредитное общество с Замойским. Очень сильно с ними говорил, требуя содействия и помощи правительству. Кажется, произвело впечатление хорошее, потому что Виелопольский и Замойский дали друг другу руки. Потом Государственный совет, административный и городской. С ними тоже говорил, и от души, и [от] сердца. Оно не могло не сделать впечатления. Перед приемом имел премилый разговор с Фелинским, который мне весьма нравится. Потом начальство первой армии. Все это меня очень утомило, и хоть рана хорошо идет, но я слаб, особенно под вечер. При всем этом беспрерывные отдельные разговоры, донесения полиции и чувство отсутствия единства и отсутствия власти. Нелегко.

23 июня

Вчера и сегодня телеграммы со всего света, даже от Наполеона. Принимал горожан и депутацию от офицеров и солдат от всех здешних полков. Масса разговоров весь день, отымают все время. Убеждение в отсутствии власти, единства, такта и полиции. Просто ужасно. Рамзай вчера приехал, сегодня едет в Питер. Я с ним написал письмо Саше. Фелинский сказал прекрасную проповедь в соборе, а Виелопольский в совете.

28 июня

Все одеться не могу и должен сидеть дома. Приехал Раух с премилым письмом от короля прусского. Он с нами обедал. Вечером шифрованный телеграф от Саши; желает прислать сюда 3-ю гвардейскую пехотную дивизию. Я отвечал, что прошу подождать.

25 июля

Вечером ездил встречать Сашку¹⁵ на чугунку на Прагу[41]. Благополучно довез его домой. Признаюсь, что сердце у меня не было на месте. Он привез мне премилое письмо от Саши и другое от Крыжановского.

26 июля

Я много работал, а Саша делал визиты. В ¾ 3-го, когда маркиз [Виелопольский] шел в комиссию финансов, в него сделано два выстрела из револьвера. Слава Богу, остался цел и не ранен. Убийцу схватили. Литограф Людвиг Рыль. Подробности об этом с разных сторон. В 5 ч<асов> с Сашкой к маркизу с поздравительным визитом. Подробности первого допроса. Вечером у Набокова конференция о подробностях суда над Ярошинским.

27 июля

Весь день слухи про убийства, которые еще будут предстоять.

2 августа

Процесс Ярошинского от 9 утра до 16 9-го вечера. Приговорен к расстрелянию. Как первый опыт публичного процесса, весьма порядочный, хотя были некоторые прорухи.

3 августа

День обыкновенный до вечера. После обеда, когда я читал и курил, вбегает испуганный Тенгоборский сказать, что сейчас в Бельведерской аллее было новое покушение на маркиза. Тотчас разослал адъютантов. Оказалось, что Rzorica, товарищ Рылю по литографии, бросился на маркиза с отравленным кинжалом, но тут он был остановлен сыном и другими. Ужасно.

4 августа

Весь день только и разговоры о вчерашнем и соображения о предстоящих мерах. Просил по телеграфу и получил от Саши разрешение конфирмовать дело Ярошинского самому, не посылая его в Питер, чтоб не терять время. Надо на красных[42] навести страх. Дай Бог, чтоб этим удалось их остановить.

7 августа

Утром подписал смертный приговор Ярошинского. Это ужасная вещь, и я никому не желаю перечувствовать то, что у меня в сердце происходило. Весь день я был ужасно расстроен. Получил с г<енералом> Соболевским письмо от Саши. <..>