При всей скромности моего общественного и служебного положения мне выпало счастье несколько раз видеть императора Александра II. Я думаю, что даже малейший факт, относящийся к личности царя-освободителя, окажется нелишним для будущих историков второй половины XIX века. Хотя и поздно, и тяжело мне, при моем болезненном состоянии, постараюсь выполнить этот долг современника перед потомством и рассказать то, чему был очевидцем.
В 1859 году, осенью, в Харькове ожидали императора Александра II, проездом из Чугуева, где был смотр войскам.
По обычаю, государя ждали в кафедральном соборе; но, что далеко не всегда случалось, все знали, что царского посещения удостоится и университет. Как известно, Харьковский университет занимает особую улицу, на которой нет других домов, и размещается в отдельных зданиях, по обе стороны улицы, носящей и название Университетская. В главнейшем из этих зданий помещались: библиотека, церковь и торжественный зал. В этом-то зале и собраны были профессора, студенты и высшее учебное начальство. Лекций и других занятий не было.
Стоял великолепный осенний солнечный день, один из тех дней, которыми дарит нас замирающая природа не только на юге, но часто даже и на берегах Невы, до конца сентября. Вся Университетская улица была наполнена народом. Вернее сказать – не народом, а харьковским обществом, среди которого преобладали дамы. Многие студенты, соскучившись ожиданием в зале, находились в этой толпе и любезничали с дамами, знакомыми и незнакомыми.
Надо заметить, что в то время студенты занимали первое место среди харьковского общества. Студенческий мундир пользовался почетом и открывал дорогу в высшие ряды общества. В Харькове не было военных, за исключением баталиона внутренней стражи. Офицеры хотя и наезжали из Чугуева и других военных поселений, но постоянными «кавалерами» была университетская молодежь. Студенты наполняли театр, посещали маскарады, были первыми танцорами на балах дворянского собрания, устраивали спектакли и т. и. Харьковское общество состояло из дворян и купцов. В дворянской помещичьей среде студенты были своими людьми, а купеческие свадьбы считали за особую честь, когда в числе гостей находились «танцоры» из университетской молодежи. Студенты играли роль «свадебных генералов». Само собою разумеется, что в этих случаях главное место принадлежало студентам первых двух курсов или тем «Лариным», которые не спешили оставлять университет, любили студенческую жизнь и пользовались ею иной раз до 10 и более лет.
До 1860-х годов, до преобразований, предъявивших запрос на образованных деятелей, лучше студенческой жизни, действительно, не было, даже в том случае, если приходилось жить уроками, а не на даровые средства, которыми располагало тогда большинство студентов, как и их родителей. Серьезное учение началось только с 1860-х годов, точно так же, как и более научная обстановка университетского преподавания. Поступив в университет в 1859 году, я еще застал таких профессоров, которые читали лекции по окаменелым запискам, не изменявшимся в течение 25–30 лет. Статистика и физиология, например, излагались на какой-нибудь сотне страничек. История болезни писалась на латинском языке, а профессор клиники обращал более внимания на грамматические ошибки, нежели на содержание этих «историй». Научные книги и руководства стали появляться только с 1860-х годов. В сентябре 1859 года в общественной атмосфере чувствовалось уже наступление новых условий жизни и коренного переворота. Молодежь рвалась навстречу новым веяниям, водила дам на лекции, учила в воскресных школах. Старики ворчали и сочиняли всякие небылицы, среди которых доставалось более всего на долю государя. Разлад приближался уже, подготовляя почву для той борьбы между крепостнической и свободной Россией, которая разразилась так тяжко впоследствии, привела к катастрофе 1 марта и не улеглась до сих пор. Конечно, среди взрослых были люди средины, приверженцы преобразований, постепенности и умеренности; но большинство было реакционное, судорожно хватавшееся за отжившее. Ворчали даже на изменение формы, по поводу замены фрачных мундиров кафтанами, хотя новая форма была и свободнее, и приличнее. «Колокол» с великим удовольствием читался не только молодежью, но и теми приверженцами старого порядка, которые злорадствовали по поводу всякой насмешки над «реформаторами».
В такую-то общественную погоду ожидался приезд будущего царя-освободителя в Харьков.
Наконец дождались. Государь приехал прямо к собору, откуда, среди криков «ура», направился к торжественному залу университета. Толпа студентов бросилась туда же, обгоняя и сопровождая государя. Вышел шум и беспорядок. Государь уже был среди зала и начал говорить, а студенты спешили занять свои места с левой стороны, против профессоров и университетского начальства, расположившихся на правой стороне.
– Тише, вы мне мешаете говорить! – раздался громкий голос государя.
Все смолкло и замерло. На лице государя и в тоне его голоса явственно сказывалось неудовольствие. Государь прямо и выразил это, все более и более возвышая голос и придавая ему необычайную, чуждую ему строгость.
– Я вами недоволен, господа студенты!.. Кто из вас – не знаю и не желаю знать, но от вашего имени я получил донос… Писать доносы – подло, низко, и тем более безыменные. Неужели вам неизвестно, что такие доносы оставляются без последствий!.. У многих я замечаю воротнички… Чтоб этого не было!.. Форму надо соблюдать, для того она и дана!..
Затем государь повернулся к профессорам и не менее резко сказал:
– Вы, господа, должны отвечать за нравственность молодых людей и за всякие отступления от дисциплины – я буду с вас взыскивать!..
И, проговорив это, государь быстро вышел из залы, в сопровождении губернатора и попечителя учебного округа.
Трудно передать то тягостное впечатление, которое произвела эта сцена. Все как бы оцепенели; некоторые из профессоров были бледны и дрожали от страха. В толпе студентов послышались расспросы и возгласы недоуменья. Большинство не знало и не понимало, за что разразился над ними царский гнев. Все ожидали от государя чего-то нового, доброго, и были поражены резким призывом к соблюдению формы, которая так надоедала в прошлое царствование, когда перевернутая пуговица приравнивалась к преступлению.
Из расспросов оказалось, что в Чугуеве государю был подан пакет, под видом прошения, и в нем излагались какие-то жалобы на губернатора и какие-то указания на необходимость улучшения университетских порядков. Хорошо, однако, никто не знал ни содержания этой бумаги, ни того, в какой мере ответственность за нее падала на студентов.
Осматривая университетские здания, государь переходил через улицу, направляясь из клиник в аудитории. В раздвинувшейся толпе, в первом ряду, случайно очутился я, только что выйдя из залы. При виде государя, я приложил руку к треуголке, как это полагалось. Вдруг государь направляется ко мне, и я слышу его слова:
– Что вы чести не отдаете!
Я уж перепугался, но, следя за взглядом государя, скоро убедился, что взор его только на одно мгновение остановился на мне и что слова его относились к студенту, стоявшему позади меня. Я посторонился, и этот студент, бледный и перепуганный, очутился перед государем. Студент растерялся и, видимо, не знал, что надо делать.
– Руку к шляпе!.. – почти крикнул государь и дернул за обшлаг рукава.
Перепуганный студент медленно и неловко поднял руку к треуголке.
Государь пошел далее, но вдруг обернулся:
– Посадить его на гауптвахту! – произнес он.
И студента арестовали.
Через полчаса я с двумя товарищами возвращался домой. Мы шли против дворянского собрания, около Никольской церкви, как позади послышались крики «ура». Обернувшись, мы увидели государя, который ехал в институт благородных девиц. Наученные опытом, мы вытянулись в струнку и отдали честь. К нашему изумлению, коляска государя останавливается среди площади, и мы явственно слышим слова:
– Господа студенты, пожалуйте сюда!..
Мы подошли.
– Так-то вы соблюдаете мои приказания?.. Долой воротнички!..
Я и мой товарищ стали одной рукой уминать воротнички под галстук, не отымая правой руки от шляпы. Надо же было другому студенту оправдываться:
– Ваше величество, мы не успели переодеться…
– Вы еще рассуждать!.. Ступайте на гауптвахту!..
И государь поехал далее, а мы проводили своего товарища к присутственным местам, где была гауптвахта.
Оба студента отсидели два или три дня, и других последствий эти случаи не имели.
Никаких строгостей не последовало. Напротив, университетская жизнь все более и более становилась свободнее, а скоро и самая форма была отменена1.
В 1868 году, осенью, будучи чиновником особых поручений при киевском, подольском и волынском генерал-губернаторе, генерал-адъютанте Ал<ександре> Павл<овиче> Безаке, я был командирован в Петербург для участия в комиссии при Министерстве финансов (министром был М. X. Рейтерн) по вопросу о реорганизации процентного сбора с имений польских помещиков в 9 западных губерниях и о расходах из этого сбора2.
К декабрю занятия этой комиссии, состоявшей под председательством генерал-лейтенанта князя А. М. Дондукова-Корсакова3, закончились; но я остался в Петербурге в ожидании генерал-адъютанта Безака, который обыкновенно каждую зиму бывал в столице для поддержания тех или других дел и представления отчета государю по управлению Юго-Западным краем.
Генерал-адъютант Безак приехал и поразил меня своим болезненным видом. Оставаясь при нем в качестве заведующего походной канцелярией, я виделся с ним несколько раз в день и всякий раз убеждался, что он уже не жилец этого мира. (Квартира А. П. Безака находилась тогда на Сергиевской улице[30], в доме Кондоянаки, тогда деревянном, одноэтажном, а теперь каменном).
Во время болезни А. П. Безака посещали генерал-адъютанты: К. В. Чевкин, председатель Департамента государственной экономии, военный министр Д. А. Милютин и министр государственных имуществ А. А. Зеленый. Эти лица поддерживали деятельность А. П. Безака, оказавшего столько услуг крестьянскому делу в Юго-Западном крае. Но та же деятельность встречала уже сильную опозицию, с явной реакционной окраской. В главе этой опозиции находились: граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда главным начальником III Отделения и шефом жандармов, и министр внутренних дел генерал-адъютант А. Е. Тимашев. Они готовили уже и кандидата на смену А. П. Безаку, в лице князя Дондукова-Корсакова, который и был поэтому назначен председателем упомянутой комиссии.
В конце декабря А. П. Безак не вставал уже с постели, и дело шло лишь о том, как бы не обидеть умирающего удалением от должности, на которой он верой и правдой служил государю и отечеству.
27 декабря, навестив утром больного и сообщив ему кое-какие сведения о нескольких важных делах, я вышел в залу и случайно подошел к окну. Вдруг, вижу, едет государь в окрытых санях, в одну лошадь, с собакой, лежащей на полости[31], поперек колен. Сани остановились у подъезда.
Предупредив Л<юбовь> Ив<ановну> Безак (жену Ал<ександра> Павл<овича>), я бросился навстречу государю и застал его уже в передней. Зима была холодная. Государь был в пальто и шинели с меховым воротником. Скидывая эти верхние одежды, государь спросил:
– Можно видеть Александра Павловича?
– Можно, ваше императорское величество, – отвечал я, – но он в постели.
– Предупредите его.
И государь прошел в залу и остановился. По счастью, в это время появилась г<оспо>жа Безак. Государь обратился к ней, повторил свои вопросы и затем прошел в спальню, где лежал больной. Двери за ним затворились, и мне неизвестны подробности этого свидания.
Через четверть часа государь вышел, поцеловал руку г<оспо>же Безак и сказал ей несколько утешительных слов.
– Много он занимается делами? – обратился государь ко мне.
– С каждым днем все меньше и меньше, ваше императорское величество.
– Не надо утруждать его, пока не поправится… Удивительно свежа голова!
И, поклонившись еще раз г<оспо>же Безак, по лицу которой лились слезы, государь вышел в переднюю.
Чтоб пояснить последние слова государя, надо сказать, что по Петербургу распускались слухи, будто А. П. Безак давно уже страдает размягчением мозга и не владеет умом. Государь лично убедился в лживости этих толков.
Я проводил государя до саней, у которых оставалась его собака (черный сетер), и с непокрытой головой, в одном виц-мундире, помог государю усесться.
Дня через три, 30 декабря, к вечеру, генерал-адъютант А. П. Безак скончался.
В тот же день, около 11 или 12 час<ов> ночи, ко мне приехал дежурный флигель-адъютант и по высочайшему повелению спросил, не осталось ли каких-либо бумаг или докладов, которые покойный генерал-губернатор намеревался, но не успел представить государю.
Был заготовлен доклад об увольнении киевского губернатора, и имелась записка о положении крестьянского дела и о достигнутых успехах в деле обеспечения быта крестьян. По указанию флигель-адъютанта обе эти бумаги были мною вложены в большой конверт, надписаны на высочайшее имя и запечатанными вручены для доставления его императорскому величеству.
Во время отпевания тела А. П. Безака в Сергиевском соборе прибыл государь с великими князьями и свитой. По вынесении гроба государь лично скомандовал войскам и сопровождал печальную колесницу верхом до угла Пантелеймоновской улицы. На Знаменской площади войска отдали воинские почести, и в тот же день вечером с экстренным поездом Николаевской железной дороги тело А. П. Безака было отвезено в Киев для погребения в Киево-Печерской лавре.
Через месяц киевским генерал-губернатором был назначен князь А. М. Дондуков-Корсаков, но командование войсками возложено было на генерала Н. Ф. Козлянинова.
В первые годы пребывания моего в Петербурге я пользовался особым вниманием графини Антонины Дмитриевны Блудовой. Она занимала помещение в первом этаже Зимнего дворца, с подъезда императрицы, где прежде была разводная площадка, а теперь устроен палисадник.
Графиня А. Д. Блудова обыкновенно приглашала меня на вечера телеграммами, желая сблизить меня с высшими сферами столицы. На вечерах этих встречались самые разнообразные лица, как, например, К. Д. Кавелин и граф Д. А. Толстой, бывший тогда министром народного просвещения, К. П. Победоносцев с своей молодой женой и т. и.
Само собою разумеется, что в такие дни, как Новый год и Пасха, я ездил к гр<афине> А. Д. Блудовой с поздравлениями. С тою же целью был я у нее и в первый день Светлого праздника в 1873 году. У нее в это время находился с визитом молодой полковник, который поразил меня своим иностранным выговором, точно переодетый в русский мундир француз. Когда он ушел, графиня объяснила мне, что это князь Мещерский, воспитывавшийся за границей, а теперь жених или муж (хорошо не помню) княжны Марии Михайловны Долгоруковой, сестры будущей княгини Захарьевской-Юрьевской. Встреча эта заинтересовала меня, так как я был очень хорошо знаком с братом этих двух сестер, князем Вас<илием> Мих<айловичем> Долгоруковым, служившим одно время в Киеве при генерал-адъютанте А. П. Безаке. Сколько мне известно, означенный князь Мещерский был убит на Шипке в 1877 году[32].
Едва графиня Блудова разговорилась со мною, как входит торопливо камер-лакей и докладывает:
– Его величество!..
Не успела графиня встать, как вошел государь император, в полной парадной форме, в генерал-адъютантском мундире, в андреевской ленте и с каской в руках.
Государь поцеловал руку графини, поздравил ее с праздником, и по ее пригласительному жесту прошел в следующую комнату. Предварительно, однако, государь бросил мимолетный взгляд на меня и кивнул головой в ответ на мой почтительный поклон.
Во взгляде государя не было ни малейшей строгости, но я почувствовал трудно выразимую неловкость, сравнивая парадный мундир и сияющий вид царя с своим двубортным сюртуком, в котором, по вошедшему тогда обычаю, полагалось делать визиты даже в торжественные дни, надевая фрак только на званые обеды и вечера.
Вот, думалось мне, государь в своем дворце соблюдает такую утонченную вежливость, выказывая особое уважение и к Светлому дню, и к своей подданной; а на мне будничный, нецеремонный сюртук, да еще и борода, которой не любил государь и которая в то время приравнивалась к признакам вольномыслия.
И вдруг вспомнились мне строгие слова, слышанные мною от государя в харьковском университетском зале:
– Надо соблюдать форму!..
Все эти мысли и воспоминания о харьковском эпизоде 1859 года в одно мгновение промелькнули в моей голове. Мне почему-то вздумалось, что и графиня Блудова могла быть недовольной моим видом и моим присутствием во время посещения государя.
Я поспешил стушеваться, уйти, не ожидая возвращения хозяйки и не простившись с нею. И действительно, с тех пор я не бывал у нее.
Бывают минуты, которые неожиданно и необъяснимо кладут неодолимое расстояние между людьми; такая минута наступила и в знакомстве моем с графиней А. Д. Блудовой, обратив разом в ничто все ее добрые намерения – проложить мне дорогу в влиятельные сферы столицы.