Сентября 7-го [1840 г.] был торжественный въезд высоконареченной невесты в столицу. Погода была превосходная; царская фамилия выехала из Царского Села в экипажах, остановилась в загородном путевом дворце Четыре рогатки¹; тут был завтрак и небольшой отдых, после которого императрица, великие княжны и принцесса переоделись в русские платья. По церемониалу все разместились в золоченые кареты, и торжественный поезд двинулся шагом к столице.

Когда подъехали к Зимнему дворцу, то кареты не остановились у наружного подъезда, как обыкновенно, но въехали в большие ворота, которые против Александровской колонны, и, проехав весь двор, остановились у парадного крыльца, где их встретили государь, цесаревич и все придворные чины. Царская фамилия в сопровождении всего двора двинулась в церковь, где и был отслужен молебен.

Принцессе отведены были комнаты в нижнем этаже, окнами на Неву, наряду с комнатами великих княжон Ольги и Александры Николаевен. После приема принцесса вернулась в свои покои, где мне пришлось снимать с ее головы и шеи драгоценнейшие бриллиантовые уборы, какие я видела в первый раз в жизни. На принцессе был голубого цвета шлейф, весь вышитый серебром, и белый шелковый сарафан, перед которого тоже был вышит серебром, а вместо пуговиц нашиты были бриллианты с рубинами; повязка темно-малинового бархата, обшитая бриллиантами; с головы спадала серебром вышитая вуаль. Пока принцесса переодевалась, ей представлялась новая камер-фрау², баронесса Каролина Карловна Рааль, урожденная Бронзарт, бывшая начальница в институте глухонемых.

Сентября 9-го был парадный спектакль, а вскоре затем царская фамилия опять вернулась в Царское Село, где и провела всю осень в больших развлечениях. Непременно каждое воскресенье бывал парадный обед у императрицы; туалеты были почти бальные: нарядные платья с открытыми лифами, короткими рукавами, белые башмаки, цветы и бриллианты. Французские спектакли давались на маленьком Царскосельском театре, который находился в саду Александрийского дворца. Великая княгиня Елена Павловна, отличавшаяся большим вкусом, устраивала изящные праздники в честь невесты и жениха. Иногда ездили в Петербург слушать оперу или посмотреть новый балет. <..>

8 ноября царская фамилия вернулась в Петербург. В тот же день великая княгиня Елена Павловна давала большой бал по случаю именин великого князя Михаила Павловича. Затем следовало бесконечное множество празднеств, балов, спектаклей.

К сожалению, принцесса не всегда могла участвовать во всех этих празднествах и удовольствиях. Вероятно, от непривычки к суровому климату у нее на одной щеке под глазом образовалось красное пятно величиной с голубиное яйцо. Хотя оно не слишком беспокоило ее, но доктора не советовали ей выезжать на мороз; когда лицо разгоралось, пятно становилось еще краснее и чувствительно жгло. Пятно с трудом поддавалось лечению. Если же принцессе иногда для общего здоровья и предписывалось выезжать при легком морозе, то она покрывалась несколькими вуалями. Вообще она каталась мало, и то всегда в закрытом экипаже; большею частью она прогуливалась или в залах Зимнего дворца, или в Зимнем саду. Однажды случилось, что когда она поехала в карете кататься с своею гувернанткою, на возвратном пути, по Литейной улице, что-то сломалось в карете, и ей пришлось идти пешком до Зимнего дворца.

Раз утром вошел в дежурную комнату мужчина очень высокого роста, довольно полный, с маленькой головой, с гладко причесанными волосами, со звездою на груди. Появление его меня несколько озадачило, так как с этой стороны никто не имел права войти, кроме царской фамилии и доктора, а о всех остальных должен был докладывать камердинер. Я только что хотела ему это заметить и предложить обратиться к камердинеру, как он весьма вежливо поклонился и сказал:

– Могу ли я вас попросить доложить принцессе, что Жуковский, ее учитель, желал бы представиться ей.

Конечно, я была рада исполнить его желание и сама доложила о нем принцессе и проводила его к ней. Я очень была довольна, что мне удалось увидеть нашего знаменитого писателя. <..>

К весне пятно, которое причиняло окружающим принцессу столько опасения и беспокойства, стало видимо бледнеть и даже исчезать на более продолжительное время. За несколько времени до свадьбы надо было перебираться в новое помещение, и нам стали выдавать часть белья и вещей из приданого от гессенского двора (приданое делал не отец³, а дядя, кажется, принц Карл), также и из приданого от русского двора; все остальное отдавали камер-фрау на хранение. Вещи, выданные нам, мы стали размещать по шкафам в новом помещении; вследствие этого дежурная исполняла свою обязанность при невесте, а свободная должна была принимать вещи, записывать и убирать.

Квартира, предназначенная молодым в Зимнем дворце, выходила окнами частью на Адмиралтейство, частью на площадь Александровской колонны. Комнаты цесаревича были против Адмиралтейства, начиная от балкона с зеленою палаткою, с которого царская фамилия смотрела обыкновенно разводы.

Первая комната была большая приемная. Вторая – кабинет; за колоннами в алькове – спальня, потом комната, где цесаревич принимал по утрам ординарцев. Здесь, после того как я оставила службу, часто я ожидала приема у государя. Обыкновенно перед самым выходом государя из уборной рейткнехт⁴ широко распахивал дверь, через минуту являлся государь, предшествуемый двумя его любимыми собаками: одна светло-желтая, другая черная. Государь останавливался, к нему подходил дворцовый полицеймейстер, а потом ординарец. Тут, увидев меня, он обыкновенно говорил:

– Bonjour! comment да va? vous voulez me parler? entrons (Здравствуйте! как поживаете? вы хотите со мною говорить? войдемте), – и вводил меня в библиотеку, она же и второй кабинет.

Эта комната была огромная, заставленная по стенам высокими шкафами красного дерева с надписями на каждом, какого отдела находятся в нем книги, и столами, заваленными книгами, бумагами, планами. На одном из окон стоял черный бюст папы Григория XVI.

Дальше начиналась половина цесаревны.

Первая комната была уборная, в два окна: стены покрыты драпировкой из розового дама[20], разукрашены снурками и кистями; портьеры, занавесы и вся мебель покрыта той же матернею; чехол на туалетном столе и покрывало на зеркале – из цельного брюссельского кружева на розовой подкладке, прибор туалетный и зеркало – серебряные. На серебряное умывальное блюдо становили серебряную лоханочку, с которой великая княгиня не хотела расстаться, так как она принадлежала ее покойной матери. Впоследствии переменили розовую обивку на светло-лиловую и предпочли соединить уборную и кабинет в одной комнате; в этом новом кабинете в последнее время императрица Мария Александровна постоянно находилась, а секретаря принимала в первоначально устроенном кабинете.

Вторая комната, в одно окно с матовым стеклом, была ванная. Белая мраморная ванна отделялась от остальной части комнаты драпировкой из синего сукна, и вся мебель крыта им же.

Третья – очень большая спальня: три окна выходили на маленький дворик, а в другой стене, в выступе дворца, одно окно, из которого через площадь видна Нева: перед этим окном стояла прекрасная белого мрамора, меньше натурального роста, статуя Спасителя. Стены, занавесы вокруг кровати, покрывало, валики на кровати, занавесы у окон, портьеры, диваны, кушетки, табуреты, стулья с очень высокими прямыми спинками, корзина для подушек, экран у камина – все крыто дама василькового цвета с белыми букетами; вся названная мебель и еще два трюмо, витрины для бриллиантов, шкафики у кровати, столы, парадный туалетный стол с золотым туалетным прибором, киот со столиком для молитвенника и скамейкою для колен – были отделаны черепаховою фанеркою с инкрустациею.

Четвертая комната – кабинет: стены и мебель крыты светло-голубым дама с белыми узорами; задняя стена полукруглая и по всей стене полукруглый диван; перед ним с одного конца стояли столик и кресла, с другого – стулья и табуретики, посредине комнаты довольно близко к дивану – кушетка, на которой великая княгиня постоянно отдыхала. На кушетке лежал валик длиною около ³/₄ аршина, на розовом чехле надета батистовая вышитая и обшитая кружевами наволочка: его подкладывали под спину, а маленький такой же валик клали на подушку кушетки под голову. Письменный стол стоял у стены около двери, ведущей в спальню; на нем, кроме обыкновенных принадлежностей письменного стола, стояли портреты великогерцогского семейства и по обе стороны стола – два прекрасных экземпляра крупной пятнистой бегонии. В противоположной стене – камин, между окон огромное зеркало с большою бронзовою корзинкою, наполненною живыми благоухающими цветами. Библиотеки не было вовсе. Впоследствии, с правой стороны круглого дивана, была сделана небольшая дверь, скрытая под драпировкой, ведущая на лестницу в нижний этаж, в комнаты детей; по стенам этой лестницы устроены были полки для книг; лестница освещалась днем и ночью карселевски-ми лампами⁵, так как была устроена внутри стен и была совершенно темная.

Пятая комната, очень большая, угловая, крыта красною с золотыми арабесками матернею; большой письменный стол с золотым письменным прибором, тут же стоял рояль и круглый прекрасный мозаичный стол; вся мебель крыта тою же матернею. Эта комната называлась: парадный кабинет. Столовой не было, и когда цесаревна обедала дома или были приглашенные к столу, то обедали в этой комнате. В первых четырех комнатах полы были устланы коврами.

Шестая, золотая комната: белые стюковые⁶ стены с легкими золочеными лепными разводами, вся мебель вызолоченная.

Седьмая – огромное белое зало в два света; в углах колоссальные хрустальные канделябры, на вершине их киликсы, т. е. плоские стеклянные чаши; в них помещены газовые рожки, свет от которых переливался тысячами разноцветных огней в гранях канделябров. Вокруг стен небольшие красные бархатные диванчики без спинок на белых ножках; на середине стены, между окон, в уступе над подъездом, крытый балкон, так называемый фонарчик, посредине которого стояла белая мраморная Венера Медицейская, а по стенам устроены полки, обтянутые красным сукном; на них после свадьбы цесаревича разместили золотые и серебряные блюда, на которых новобрачным была поднесена хлеб-соль различными сословиями.

Впоследствии была уничтожена широкая лестница, ведущая с улицы до третьего этажа. Во втором этаже в этом пространстве сделана столовая, обитая зеленым с цветами мокетом⁷; свет проникал из огромного стеклянного колпака на крыше.

Пока мы прибирали и размещали вещи, граф Клейнмихель, который был распорядителем всего устройства, сновал беспрестанно по всем комнатам, заходил к нам и осведомлялся, не беспокоят ли нас блохи, уверяя, что он буквально съеден ими. В самые последние дни была пригнана масса рабочих для скорейшей отделки квартиры; они-то и занесли этих насекомых.

1841 года, 16 апреля, в 8 часов утра, пятью пушечными выстрелами возвестили столице, что высочайшее бракосочетание имеет быть сегодня.

Все мы, как дежурные, так и свободные, явились на службу рано утром. Мы были в белых платьях и надели только что полученные от цесаревича в подарок бриллиантовые фермуары[21].

При надевании невестой венчального туалета присутствовали статс-дамы и фрейлины.

Белый сарафан ее был богато вышит серебром и разукрашен бриллиантами. Чрез плечо лежала красная лента; пунцовая бархатная мантия, подбитая белым атласом и обшитая горностаем, была прикреплена на плечах. На голове – бриллиантовая диадема; серьги, ожерелье, браслеты – бриллиантовые.

В сопровождении своего штата великая княжна пришла в комнаты императрицы, где ей надели бриллиантовую корону. Императрица сознавала, что не драгоценные алмазы должны в этот день украшать невинное и чистое чело молодой принцессы; она не удержалась от желания украсить голову невесты цветком, служащим эмблемою чистоты и невинности. Императрица приказала принести несколько веток живых померанцевых цветов и сама воткнула их между бриллиантов в корону; маленькую ветку приколола на груди; бледный цветок не был заметен среди регалий и драгоценных бриллиантов, но символический блеск его умилял многих.

В назначенный час вся царская фамилия вышла в зал, где ее ожидал весь придворный штат. По мере того как шествие продвигалось вперед по залам, придворные попарно примыкали к нему. В церкви уже заняли свои места приглашенные иностранные гости, посланники и представители иностранных дворов в блестящих придворных костюмах, дамы в богатых парадных придворных платьях своих дворов.

На хорах тех зал, по которым должно было пройти шествие, толпилась масса публики. Сюда стеклось все, что только имело возможность получить билет, все хотели иметь честь и счастье присутствовать при священном бракосочетании наследника всероссийского престола.

На хорах публика была в самых богатых туалетах; случилось, однако, что у одной дамы была надета черная кружевная накидка: тотчас является скороход, отыскивает даму и просит от имени гофмаршала Олсуфьева снять черную накидку. Дама, конечно, моментально исполняет желание гофмаршала, сбрасывает накидку и держит ее на руках; вторично появляется скороход, прося унести или так спрятать, чтобы вовсе не было видно ничего черного.

После венца великая княгиня вернулась в покои императрицы, куда мы поспешили, чтобы поздравить императрицу и цесаревну. Приняв поздравление своих приближенных, она сняла мантию и, полулежа на кушетке, отдыхала в ожидании часа, назначенного для парадного обеда.

Когда донесли государю, что все приглашенные к торжественному обеденному столу заняли свои места, царская фамилия двинулась в залу и заняла свои места.

На парадных обедах за стульями членов царской фамилии стоят по рангу придворные чины, которые подносят блюда, врученные им метрдотелями. Провозглашение тостов за здоровье государя, государыни и новобрачных сопровождалось звуками труб, литавр и пушечными выстрелами, на хорах играла музыка и раздавалось пение. Звон колоколов не умолкал весь день.

Когда стемнело, весь город был залит огнями великолепной иллюминации. Вечером был бал, к которому допущены были только первые три класса чинов, первые две гильдии купцов⁸ и иностранные купцы.

Для порядка и избежания толкотни и недоразумений всем было назначено не только зало, где должно было ожидать появления царской фамилии, но и подъезд, с которого надо было войти во дворец.

Толпа стояла стеною, двигаться во многих местах было почти невозможно. Музыка раздавалась во всех залах, по которым царская фамилия проходила несколько раз.

Перед концом бала великий князь Михаил Павлович и великая княгиня Елена Павловна удалились на половину цесаревича; после чего государь и государыня в сопровождении свиты проводили новобрачных на их половину; здесь они были встречены великим князем Михаилом Павловичем и великою княгинею Еленою Павловной, которые вместе с государем и государыней отвели новобранных в их внутренние покои, где молодую ожидала камер-фрау для принятия драгоценностей и для исполнения обычного ночного туалета.

17 апреля, в день рождения великого князя, все члены царской фамилии сошлись утром в уборной новобрачной. Здесь происходили сердечные поздравления, обнимание и целование, потом все отправились в парадный кабинет, где был сервирован утренний чай и кофе.

К 11 часам был выход в церковь по случаю рождения цесаревича.

18-го числа был выход для приема поздравлений новобрачными.

19-го числа был парадный спектакль (gala). Цесаревна сама дала нам билет на ложу и торопила нас скорее ехать, чтобы не опоздать к моменту их появления в ложе.

Как только царская фамилия и молодые показались в ложе, публика в партере и ложах встала, и раздались громкие рукоплескания и единодушное «ура!», продолжавшееся несколько минут; царская фамилия раскланивалась на все стороны, потом вдруг все замолкло, и на сцене, и в зале несколько тысяч голосов пропели национальный гимн с аккомпанементом оркестра; потом снова приветствовали царскую фамилию. Когда снова все замолкло, взвился занавес и началось представление. В продолжение всей овации царская фамилия не садилась.

В Петербурге аристократия наперерыв чествовала новобрачных балами, обедами и другими празднествами.

Вскоре государь и молодые поехали в Москву, а оттуда вернулись в Петергоф.

В первых числах августа царская фамилия переехала в Царское Село, которое было самым любимым местопребыванием великой княгини Марии Александровны.

Цесаревичу были приготовлены комнаты в старом дворце[22], в боковом фасаде, выходящем в сад, на большой луг, посреди которого расположилась оазисом группа прекрасных старых дерев; между ними высилась колонна, на вершине которой сидел орел с распростертыми крыльями.

Комнаты цесаревича находились в нижнем этаже, а над ними, во втором этаже, были комнаты цесаревны. Комнат было не много, и все не слишком большие; конечно, весь дворец был к услугам великого князя, начиная с громадного зала, белые стены которого разукрашены золочеными арабесками и гирляндами цветов, грациозно лепившимися по стенам в углах и между громадных окон; букеты гирлянд образовывали подсвечники. Это громадное зало разделялось на две части стеклянной стеной с двумя широчайшими дверьми, по желанию можно было соединить обе части.

Внутренние комнаты были: китайское зало с замечательным паркетом из различных дорогих дерев с перламутровой инкрустацией; паркет был до того гладок, что бежать по нему не было возможности. Мебель обита темною матернею с китайским узором; на столах вдоль стен расставлены были разные китайские чашки, необычайно легкие и прозрачные, фигурки, божки. В этой комнате обедали, когда были приглашенные к столу. Обыкновенно тут находился камердинер, так как эта комната была ближайшая к кабинету. Следующая комната в два окна был кабинет; в стене против окон было вставлено широчайшее зеркало, оно занимало более половины стены, перед ним стояла кушетка, крытая, как и вся мебель, светло-голубым ситцем с большими букетами роз; возле нее небольшой столик с книгами и лампой, потом длинное кресло, на одной из ручек которого на шалнерах⁹ был устроен столик, его можно было по желанию приблизить, отдалить, повысить или понизить. Первое время после родов великая княгиня на нем завтракала; возле кресла письменный стол и т. д. За этой комнатой следовала проходная, так называемая Екатерининская спальня, тоже в два окна; у задней стены стояла двухспальная кровать: полог, покрывало, вальки на кровати, корзинка для подушек, несколько стульев и табуреток старого фасона были обиты желтым атласом; от кровати налево была маленькая дверь на лестницу, соединяющую комнаты нижнего этажа, где жил великий князь, с комнатами второго и [ведшая] наверх в третий этаж, в коридор, на который выходили квартиры служащих. Только когда поселился великий князь в эту часть дворца, нашли нужным преградить ход в третий этаж и сделали между двух этажей на лестнице потолок; самую лестницу не уничтожили, так как великий князь по ней поднимался в комнаты великой княгини. Вправо от кровати была дверь, ведущая в спальню, она же и уборная. Впоследствии от смежной комнаты, которая называлась дежурная, отделили половину, т. е. одно окно, и сделали отдельную от спальни уборную. Спальня имела два окна; надо заметить, что все окна были громадные, доходящие до пола. Выйдя из Екатерининской спальни в спальню великой княгини, налево у самой двери стоял туалетный стол, у следующей стены двухспальная кровать, огороженная высокими и широкими ширмами, обтянутыми сверху донизу с обеих сторон зеленою тафтою; в углу между дверей, ведущих в дежурную комнату, и окном стоял маленький столик, покрытый салфеткой, на нем образ Спасителя в золотой ризе, украшенной драгоценными камнями; а перед образом на тарелке теплящаяся лампадка, далее между двух окон трюмо, потом дверь в комнаты, где впоследствии жили дети. За дежурной комнатой – прихожая, комната для мужской прислуги, выход на лестницу.

Екатерининская спальня служила столовой, когда великая княгиня обедала или пила чай без гостей, только с великим князем, принцем Александром, или фрейлиной Граней, когда та приезжала из Швейцарии гостить. Осенью сюда ставили в кадке яблоню с плодами, которые великая княгиня сама снимала с дерева; весною ставили корзинки, наполненные ранними ягодами: земляникой и проч.

За Екатерининской спальней налево была небольшая комната, состоящая вся из зеркал; они были вставлены в рамки из лилового стекла, или, точнее, из лиловых зеркал, и все это изукрашено бронзовыми арабесками. Следующая комната была открытая, т. е. имела две стены, заднюю и левую, выкрашенные в ярко-синюю краску с легкими красными и белыми арабесками в помпейском вкусе¹⁰, а правую заменяла целая перегородка цветов, четвертой вовсе не было, она служила выходом в цветник, устроенный на колоннаде наравне со вторым этажом, и дальше [он вел] в огромное зало, так называемое Камероновское; стены его состояли из больших окон, на которых лежала крыша. Оно обнесено кругом во всю длину балюстрадой, за которой поставлены темные бронзовые бюсты римских императоров и правителей, греческих ученых и философов. В конце балюстрады спускаются с обеих сторон лестницы, на последних ступенях стоят решетчатые железные двери, за дверьми довольно большая площадка, с которой спускается широкая лестница в сад, и с этой же площадки открывается вход под колоннаду: длинный, почти темный, туннель, объемом как раз в то пространство, которое над туннелем занимает белое зало с балюстрадой, о котором сейчас было говорено. По обе стороны туннеля находятся квартиры для служащих и для приезжающих, как то: секретаря, казначея, адъютантов и других должностных лиц.

Великая княгиня вставала обыкновенно часов в 8–9 и затем кушала чай в Екатерининской спальне с великим князем, который к этому времени возвращался с прогулки вокруг озера.

Утренний ее туалет был весьма прост: легкое батистовое или жаконетовое платье с белым вышитым воротничком, соломенная шляпа с лентами под цвет соломы, коричневая вуаль, коричневый зонтик, шведские перчатки и клетчатый, пестрый манто. Так одетая, она каждое утро отправлялась с цесаревичем в пролетке к императрице, иногда оставалась завтракать там или, вернувшись домой, в известные дни принимала секретаря по делам.

Первое время по приезде ее из Дармштадта оттуда понаехало большое число просителей; великая княгиня всем помогала, из них очень немногие приезжали, чтобы поселиться и найти занятия в России; являлись более в надежде, что великая княгиня не откажет в помощи своим соотечественникам. Наконец приняли меры против них… им давали средства на обратный путь и таким образом выселяли массами; оставались только те из них, которые нашли занятия.

Великий князь часто уезжал работать к государю, а великая княгиня в это время, в сопровождении одной из своих фрейлин, княжны Евгении Долгорукой или Софии Дашковой, отправлялась гулять пешком; эти прогулки длились иногда часа два. Бывало, она вернется с прогулки усталая, разгоряченная, торопится переменить платье на шлюмпер¹¹ (а белье на ней хоть выжми), в то же время торопит, чтобы подали скорее сельтерскую воду. Кувшин воды подавали буквально ледяной, его едва можно было держать в руке. В стакан выжимали пол-лимона и треть стакана всыпали мельчайшего сахару; она держала стакан в руке и быстро мешала ложкой, пока вливали воду; от лимона с сахаром вода сильно пенилась, и великая княгиня залпом выпивала стакан холодной сельтерской воды, после чего уходила в кабинет и ложилась на кушетку отдыхать. Вот, может быть, причина начала ее болезни и преждевременной кончины. Меня крайне удивлял подобный режим, но я не имела права говорить об этом.

Часто, возвратясь из [дворянского] собрания разгоряченная, она находила ночь такой соблазнительно прохладною, что отправлялась кататься. Случалось даже зимой, что, сменив наряд на простое неглиже, она в открытых санях каталась с великим князем.

Великий князь иногда уезжал в Петербург, в Государственный совет, с 10 часов утра и возвращался обедать к 7 часам; а великая княгиня не завтракала без него и таким образом не принимала пищи более 10 часов. Едва ли это могло не вредить ее нежному организму.

Осенью царская фамилия жила более трех месяцев в Царском Селе; август и сентябрь проводили в летних развлечениях: в долгих прогулках, в катаньях и т. и. Иногда вечером ездили в английских экипажах в Павловск на музыку. Государь и цесаревич сами правили, въезжали в сад, где в павильоне играла музыка, и останавливались слушать ее. Когда царская фамилия подъезжала к саду, то оркестр, часто не кончив начатую вещь, исполнял пьесу, которая пользовалась особенным вниманием кого-нибудь из членов царской фамилии. Публика, конечно, тотчас же обступала экипажи, приветствовала царскую фамилию, которая на все стороны ласково раскланивалась, иногда милостливо разговаривала с знакомыми ей лицами. Прослушав некоторое время музыку, все двигались дальше. Случалось, останавливались пить чай у великой княгини Елены Павловны. Позднее осенью летние развлечения сменялись балами и спектаклями в Царскосельском театре.

Из Царского Села предположено было дней на 10–12 ехать в Гатчину. Как только об этом заговорили, все с радостию стали готовиться к поездке, обещавшей новые развлечения. Переезд сопровождался большими сборами: за неделю стали приготовлять новые наряды.

Наконец двор переехал в Гатчину. Первым делом была прогулка по дворцу; великой княгине показывали все достопримечательности дворца; потом начались прогулки по паркам, которые действительно хороши. С утра уже все были в нарядных туалетах, к завтраку и обеду приглашалось многочисленное общество. Вечером танцы, после ужина расходились в самом лучшем настроении духа, чтобы назавтра снова собраться и веселиться.

Объявили, что будет спектакль, пойдет водевиль «Ложа первого яруса»[23]. Назначены были ежедневные репетиции. Тотчас после завтрака, с веселыми возгласами, смехом, все общество спешило в зал, где устроен театр. Великая княгиня возвращалась с репетиции веселая: пела, старалась говорить нам что-нибудь забавное, чтобы рассмешить нас. Снимая перчатки и с усмешкою показывая их нам, говорила:

– Vous vous-etonnez? (Вы удивляетесь?) – и действительно было чему удивляться: перчатки, в первый раз надетые, – были буквально изодраны, как оказалось, вследствие усердных аплодисментов. На правой руке, на четвертом пальце, великая княгиня носила множество колец; это были воспоминания ее детства, юности, тут были кольца ее матери; все не дорогие и не имевшие даже особенного наружного достоинства. На левой руке она носила очень толстое обручальное кольцо и другое, такое же толстое, с узорчатою чеканкою, поперечник такой же толщины был прикреплен большим рубином. Это – фамильное кольцо, подаренное государем всем членам царской семьи. Эти-то кольца помогли при аплодировании так изодрать перчатки. <..> Великая княгиня Мария Александровна неохотно оставляла более или менее спокойную жизнь в Царском Селе, чтобы снова погрузиться в жизнь столичную, этикетную, с беспрестанными аудиенциями, представлениями новых лиц, с необходимыми выездами на балы, концертами, спектаклями, строго соблюдаемыми визитами и поздравлениями между царскими особами. Все это ее тяготило, но этикет обязывал все это исполнять. Немыслимо было не являться на ежедневные собрания к императрице. Когда собрание состояло из небольшого кружка приглашенных, то дамы занимались рукоделием; они вышивали по канве шерстями полосу шириною /4 аршина, а длиною около 6–7 аршин, изображающую гирлянду цветов, на конце каждой полосы вышивалось имя вышивавшей. Мы в дежурный день, в свободное время, вышивали по рисунку половину стежка, так что великой княгине приходилось только застилать полувышитые стежки. <..>

Раз великая княгиня вернулась из церкви раньше окончания обедни – с нею сделалось дурно. Великая княгиня Мария Николаевна, проводив ее в ее комнаты, обратилась к нам с радостным поздравлением.

– Поздравляю, поздравляю… перешивайте платья.

С этого времени великая княгиня стала чаще оставаться дома. Принц Александр и фрейлина Граней проводили с нею время. Великая княгиня очень любила фрейлину Граней, часто упрашивала ее остаться навсегда в России, но та не решалась покинуть свою родину Швейцарию; она, впрочем, часто приезжала и долго гостила. Фрейлина Граней по старой привычке называла великую княгиню – «Princesse», а великая княгиня звала ее «Marianne». Во время ее гощения она находилась при великой княгине безотлучно.

Когда в последний раз фрейлина Граней уезжала из России, в первый раз при прощанье с нею великая княгиня плакала, смотрела из окна, как уезжающая усаживалась в экипаж, и спешно провожала ее от одного окна к другому, пока та не исчезла из виду, точно она предчувствовала, что им больше не увидаться.

С первыми лучами весеннего солнца великая княгиня спешила покинуть душную столицу, чтобы снова зажить на просторе, на чистом воздухе, который был еще очень свеж, но великая княгиня очень любила гулять по нескольку часов в день. Нежная кожа ее на руках и лице покрывалась какою-то перхотью и грубела, на руках даже лопалась; доктора советовали ей вместо воды (царскосельской) для умывания рук употреблять отвар овсяных круп, а для лица миндальные отруби.

Весною, когда наставала жара, великая княгиня загорала не столько от солнца, сколько от воздуха. По возвращении с прогулки ей тотчас подавали свежий огурец, она его разрезала во всю длину пополам и внутренней стороной обтирала себе лицо; это очень освежало ее.

Чтобы не оставались на ночь комары в спальне, так как великая княгиня не ложилась в постель, если слышала писк комара, употребляли следующее средство: откроют все окна, потушат все огни, лакей внесет умывальную чашку, наполненную водою, и зажигает ветку можжевельника, держа ее над чашкой, чтобы искры не падали на ковер. Комната наполняется можжевеловым дымом, и комары вместе с ним стремятся в открытые окна. Когда воздух более или менее очистится, тогда закрывают окна и вносят снова огонь.

В то время императрица была за границей, а великие князья Николай и Михаил Николаевичи оставались в Царском Селе; они почти ежедневно, во время утренней прогулки, заходили к великой княгине. Иногда они заставали ее еще в уборной. Они шутили, шалили, болтали, смешили великую княгиню и нас. Однажды они стали представлять, как будут себе выбирать невест (им было тогда 10–11 лет). Зеленые ширмы у кровати изображали целый ряд иностранных принцесс, а они, проходя мимо, обозревали их и, указывая на каждую рукой, приговаривали: «Laide, laide, passable, passable, laide!» («Безобразная, безобразная, посредственная, посредственная, безобразная!»)

Великая княгиня смеялась и дразнила их, что таким образом они рискуют остаться холостяками. Великий князь Николай Николаевич, между прочим, рассказал, что когда у великого князя Михаила Николаевича выпал первый зуб, то бонна его, англичанка мистрисс Юз, заказала себе золотой браслет, в середину велела вставить его зуб под стекло, а кругом обставить бриллиантами. Великий князь Михаил Николаевич немного сконфузился при этом рассказе. <..>

Из Царского Села императорская фамилия переехала в Петергоф; в это лето великая княгиня должна была отказаться от парадных выходов, обедов и балов, чему, впрочем, она была очень рада, потому что предпочитала более спокойную жизнь. <..>

В начале августа все перебрались из Петергофа в Царское Село. Наконец настал день родин. Государь Николай Павлович с утра был у великой княгини, позднее приехала императрица. Когда акушер мог с достоверностью определить близость родов, государь ушел в Екатерининскую спальню, где на столе был приготовлен образ и теплящаяся лампадка; тут Николай Павлович на коленях усердно молился о благополучном разрешении. Когда он случайно зашел в дежурную комнату, где мы все, дежурные и свободные, находились, то посмотрел на нас и сказал камер-фрау, чтобы нас освободили на несколько дней от службы, так как таким молоденьким девочкам тут делать нечего.

1842 года, 18 августа, родилась великая княжна Александра Александровна.

Когда на другой день нас допустили поздравить великую княгиню, новорожденная лежала в корзинке, обтянутой зеленой тафтой, в изголовье и в ногах были откидывающиеся кибиточки; корзинка стояла на постели возле великой княгини. Хотя каждая из нас в свое дежурство приходила в дежурную комнату, но прислуживать лично великой княгине нас не допускали до девятого дня.

На девятый день великая княгиня встала; к этому дню великий князь подарил ей утренний капот, серый кашемировый, на голубой шелковой подкладке, и чепчик с голубыми лентами. Когда она совершенно оделась, пришел великий князь, обнял, поцеловал ее и под руку повел в ее кабинет, где она принимала великих княгинь и великих князей, приезжавших с поздравлением; тут она оставалась до 8 часов, после чего ее снова уложили в постель.

С этого дня ребенка переместили в приготовленные для него комнаты. Великая княгиня выразила желание самой кормить, но государь воспротивился этому.

Августа 30-го в Царскосельской церкви совершились крестины. В назначенный час статс-дама графиня Салтыкова пришла принять ребенка. Она была в русском платье, в кокошнике с нашитыми на нем бриллиантами и перекрытом фатой; на руках у нее была парчовая подушка, на которую положили новорожденную, перекрыли парчовым же покрывалом, прикрепленным на плечах и груди графини. Подушку и покрывало поддерживали двое знатных придворных.

В церкви за ширмами находились: англичанка-бонна, кормилица и акушерка; последняя в дорогом белом шелковом платье и блондовом чепце; бриллиантовый фермуар и серьги дополняли ее туалет, но не уменьшали безобразия ее наружности.

Из церкви статс-дама графиня Салтыкова принесла ребенка и вручила его великой княгине. <..>