Совещание в штабе округа в полдень одиннадцатого июня прошло за двадцать минут.

Я не любил долгих совещаний. Я их за свою советскую службу пересидел столько, что в двенадцатом году отставки, в Подмосковье, у меня в самой костяной памяти осталась смесь: сорок лет совещаний, сорок лет одних и тех же говорящих голов, сорок лет планов, которые потом не исполнялись. Здесь, в кабинете Селиванова, я этого не повторил. Я вошёл, стал у карты, сказал главное в шести фразах, ответил на четыре вопроса, отдал восемь распоряжений и вышел.

В кабинете на совещании были — Селиванов, я, начальник артиллерии Кодинцов, начальник интендантства полковник Якимов и старший адъютант штаба, человек по фамилии Громов, который у Селиванова вёл общую канцелярию. Я ввёл их в курс — Пекин, телеграмма Куропаткина, повышенная боеготовность по округу. Распоряжения мои были — простые. Селиванову — общее исполнение по плану, разработанному за прошлый месяц; немедленная отправка телеграмм по гарнизонам; шифрованное донесение в Петербург до конца дня. Кодинцову — последний осмотр всех расчётов в Хабаровске и Владивостоке, готовность к отправке полевой артиллерии в Благовещенск по первому распоряжению. Якимову — подвести оставшиеся запасы под полевые войска, не задерживая ни часа. Громову — переписать на голову лист дежурств в штабе, ночные смены, рассылка курьеров.

Все четверо кивали и записывали. Никаких обсуждений, никаких вопросов «а если». У меня в кабинете сидели — четверо штабных, которые за последний месяц видели, как готовится план, и теперь видели, как этот план запускается. Им не нужно было ничего объяснять.

— Господа, — закончил я, — у нас работа. Она долго ждала. Прошу — без суеты. По уставу.

Поклонились. Разошлись.

Я остался у карты с Селивановым.

— Андрей Николаевич. Я завтра еду в Благовещенск.

Он посмотрел на меня. Не удивился.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство.

— Возьму с собой Будберга и Северцова. Кодинцова попрошу остаться в Хабаровске — он мне здесь нужнее, чем там. Полк к Благовещенску перебрасывать пока не собираюсь, у Зарубина сил достаточно, плюс местные казачьи сотни. Но я хочу быть там лично — на случай, если Грибский дрогнет.

— Ваше высокопревосходительство…

Селиванов помедлил.

— Что, Андрей Николаевич?

— Простите за прямоту. У Вас в Хабаровске сейчас — узел всей координации. Округ — большой, Вы один. Если Вы уезжаете в Благовещенск, на Вас не будет связи.

— Я об этом подумал. Поэтому поедет со мной — и Артемий, и второй шифровальщик. Ставку командующего округом я фактически переношу на пароход. Пакеты, телеграммы, ответы — будут идти через меня там же, без задержек. На Вас остаётся — ежедневное управление штабом и руководство в моё отсутствие. Если у Вас возникнет что — телеграфируйте. Я отвечу в течение часа, по плотному коду. Вы у меня — мой заместитель тут.

Селиванов кивнул. Ему понравилось — что я об этом подумал заранее, и что я ему доверил Хабаровск.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Поехали готовиться.

В четыре часа дня я был у себя в кабинете. На столе — четыре пачки бумаг, разложенные Соломиным по важности. Соломин стоял у двери в полном своём канцелярском напряжении.

— Ваше высокопревосходительство. Что прикажете в Хабаровске на время Вашего отсутствия?

— Аркадий Васильевич. Канцелярию ведёте Вы. Все текущие дела — решаете сами, кроме тех, о которых Вы знаете, что я их хочу видеть. По таким — телеграфируете на пароход. Вы со мной служите семь лет, Вы знаете, что я хочу, а что нет. Я Вам доверяю по полной.

Соломин на мгновение поджал губы. Это, как я уже понял, был у него знак внутреннего удовольствия. Внешне он не дрогнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И ещё. Если будет что-нибудь от Витте — телеграфируйте сразу. Если будет что-нибудь от Куропаткина или из Гатчины — тоже сразу. Если от господ из круга, известного нам, — отвечайте уклончиво, ничего не обещайте, мне не докладывайте, оставьте до моего возвращения.

— Слушаюсь.

Он вышел. Я постоял у окна. На Амуре уже было видно, как «Великий Князь Владимир Александрович» подходит к пристани — Замятин получил телеграмму со штаба округа ещё в одиннадцать утра и за пять часов смог вернуть пароход к Хабаровску. Хороший капитан. Хорошее судно. Хорошо, что я его в Покровке тогда задержал на лето.

К ужину прибежал Артемий — взмыленный, с двумя саквояжами и моим портфелем.

— Ваше высокопревосходительство. Готов.

— И на пароход с конём?

— Артемий с конём не поедет, ваше высокопревосходительство. Я Гордиенко на пароходе хватит. А я тут поголову вожусь, у меня и в сухопутном порядке хорошо.

Я улыбнулся.

— Хорошо, голубчик. Тут так тут.

Утром двенадцатого июня мы отбыли — пароходом «Великий Князь Владимир Александрович», на этот раз спешно, с дополнительной парой лошадей в трюме, с парой ящиков патронов, с двумя шифровальщиками в каютах, и с пятью офицерами штаба в качестве вспомогательного персонала. Северцов и Будберг — со мной. Кодинцова я оставил в Хабаровске, как и обещал.

Замятин на мостике в этот раз не улыбался. Он, как и все мы, понимал, что эта поездка — другая. Он мне отдал честь, я ему ответил.

Мы пошли вниз по Амуру.

В каюте я сел за работу. На моём столе — теперь не Селивановский план как объект для чтения, а тот же план в рабочем экземпляре, в действии. Я по нему вёл — как по партитуре. Каждые два часа Замятин сообщал мне с мостика новую остановку, я готовил пакеты для отправки в станицы и в гарнизоны, шифровальщик их оформлял, на каждой пристани с парохода спрыгивал курьер на лошади и нёс распоряжения дальше. На шестой остановке, в Михайло-Семёновской — той самой — я с парохода не сходил. Замятин сам отнёс пакет в станичное правление. Я сидел в каюте и думал — про Ваську Замятина, которого выпороли. Жив ли он? Не знал.

К вечеру тринадцатого июня мы дошли до Благовещенска.

Город встретил меня — на этот раз без всякой парадности. На пристани стоял Зарубин — в полевой форме, без шпаги, в простой фуражке без всякой парадной нашивки. Грибского рядом не было. Это, я отметил, было неслучайно. Зарубин это устроил сам — он знал, что я приехал к нему в первую очередь, и не стал заставлять меня делиться вниманием на пристани.

Я сошёл по трапу. Подошёл. Пожал руку.

— Михаил Иванович.

— Ваше высокопревосходительство.

— Что у нас?

— Пока — спокойно. Орудия на батареях, расчёты обстреляны, патроны в полку подведены. По правому берегу — за последние сутки замечены передвижения цинских частей: три батальона перешли через мост к северу от Сахаляна, к городу. Это — пехота. Артиллерии за ними не идёт, но я думаю, пойдёт в течение недели.

— Население?

— Все в городе. Китайские лавочники, огородники — все на местах. Распоряжений от Константина Николаевича по ним — никаких.

Я кивнул. Зарубин выдержал свою часть договорённости — Грибский ничего не предпринимал по китайскому населению. Это было ровно то, что мне нужно.

— Поехали к Грибскому.

— Поехали, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге Зарубин коротко изложил положение. У Грибского — хорошее настроение, он уже два дня в полной мобилизации, отдал толковые распоряжения. У войск — нормальное напряжение, без паники. У жителей — слухи, страхи, но без бунта. Цены на хлеб в городе подскочили на четверть — это, по словам Зарубина, обыкновенное дело перед войной, и Грибский приказал полицмейстеру следить, чтобы не было перекупщиков.

— И ещё, ваше высокопревосходительство. С тех пор, как сюда пошли слухи о Пекине, у Константина Николаевича изменился настрой по китайцам.

— Изменился?

— Не слишком, ваше высокопревосходительство. Но он у себя за обедом вчера сказал — я там был — что «положение требует решительных мер». Он ничего конкретного не предлагал, просто такая фраза бросилась.

— Спасибо, Михаил Иванович. Запомнил.

Грибский встретил меня у себя в доме — в полной парадной форме, в белых перчатках, с шашкой при бедре. Он, видно, ждал меня и считал, что моё появление — это серьёзное событие, на которое надо одеться.

Я был — в обыкновенном дорожном кителе, без шпаги. Это, я знал, было — небольшое моё преимущество. Я этим показывал, что я приехал работать, а не торжественно.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, Константин Николаевич. Спасибо, что встречаете. Простите, если потревожил Ваш ужин.

— Ничего, я ужинал час назад. Мария Аркадьевна готова накрыть Вам холодное.

— Не надо, благодарю Вас. У меня к Вам сразу рабочий разговор. Можно к Вам в кабинет?

— Можно, ваше высокопревосходительство.

Мы прошли в его кабинет — тот самый, в котором я был три недели назад. Селись напротив. Зарубина я попросил остаться в гостиной.

— Константин Николаевич. У меня к Вам — один разговор. Сразу к делу. По телеграмме Куропаткина у нас по округу — повышенная боевая готовность. Вам это я сообщаю формально, я знаю, что вы её и так получили. Я к Вам приехал — лично — по другой причине.

Грибский посмотрел на меня внимательно.

— По какой, ваше высокопревосходительство?

— По нашей с Вами договорённости от двадцатого мая. О китайском населении.

Я выдержал паузу. Грибский — не дрогнул. Сидел, смотрел на меня. На лице — обыкновенная его служебная маска.

— Я с тех пор, Константин Николаевич, постоянно об этом думал. И хочу — сейчас, на пороге событий — это с Вами обсудить ещё раз. Не для того, чтобы отменять или менять, а для того, чтобы убедиться, что мы с Вами понимаем друг друга одинаково. Можно?

— Можно.

— Тогда — позвольте, я повторюсь. Я считаю, что мирное китайское население Благовещенска — это четыре тысячи человек. Это не наши враги. Это — мирные жители города, подданные сопредельного государства, которые в нашем городе живут давно, торгуют, держат огороды, работают. Если у нас в ближайшие недели в городе случится перестрелка с того берега — а она, по моим расчётам, может случиться, — то для меня вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек становится — самым важным вопросом этой кампании. Не вопрос о победе или поражении. Не вопрос об удержании города. Вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек.

Грибский молчал. Я продолжил.

— И моя позиция тут — простая. Мы их не трогаем. Вообще. Никаких распоряжений по ним — никаких выселений, никаких облав, никаких сборов в одно место для удобства учёта, никаких казачьих патрулей по их кварталу под предлогом охраны. Никаких. Если у нас в городе будет паника, и казачьи или стрелковые части начнут проявлять самостоятельность по отношению к китайскому населению — мы их останавливаем. Лично. Я лично.

Грибский смотрел на меня. И — впервые за всю встречу — у него на лице мелькнуло что-то — не возмущение, не несогласие, а — сомнение. Реальное. Усталое.

— Ваше высокопревосходительство. Я Вашу позицию помню. Я её принял. И я её сейчас не оспариваю. Но позвольте мне сказать одно. У меня в городе — настроения. Среди казаков, среди стрелков, среди простых жителей. Все слышали про Пекин, про осаждённые посольства. У нас есть китайцы в городе — много. И в каждом из них — обыватели уже видят возможного боксёра, который ночью полезет с ножом. Это — настроение. Я с ним не борюсь — оно есть, и оно не моё. Но если — а я подчёркиваю, если — у нас в городе случится, не дай Бог, перестрелка с того берега, и в самой Благовещенской толпе пойдёт молва, что китайцы в городе — пятая колонна, — я не уверен, что смогу удержать казаков. Я их знаю двенадцать лет. Они в первом гневе — могут пойти сами. И тогда мои или Ваши приказы их не остановят. И тогда у нас будет — резня. И виноваты в ней — будем мы оба. С Вашей подписью, ваше высокопревосходительство.

Я выслушал. Он говорил — не от имени собственной готовности к резне. Он говорил — от имени человека, который видит, что его инструменты в деле могут оказаться не тем инструментом, которому он отдавал приказы. Это, по совести, было — серьёзное предупреждение, и я ему был — благодарен, что Грибский его сделал.

Он ждал моего ответа.

Я подумал минуту.

— Константин Николаевич. Спасибо за прямоту. У меня к Вам встречное предложение. Если у Вас есть основания опасаться, что в случае перестрелки с того берега самостоятельность казаков может выйти за пределы Ваших и моих приказов, — давайте мы это самостоятельность лишим почвы заблаговременно.

— Каким способом, ваше высокопревосходительство?

— Способ один. Если положение в городе обострится и появится реальная вероятность перестрелки — мы китайцев из самого города вывозим. Не «выгоняем», не «выселяем». Под охраной, под нашим присмотром, с обыкновенным имуществом, — переправляем за городскую черту, в специально подготовленный лагерь, на расстоянии в две-три версты от города, на нашей территории. Там мы их размещаем, кормим, охраняем — от обывателей, от казаков, от всего возможного. Когда положение успокоится — пускаем обратно. Нанесённый им ущерб — компенсируем из казны.

Я выдержал паузу.

— Это — не выселение. Это — эвакуация. По нашей инициативе, не по их вине, для их же безопасности. И — это решение принимаем мы вместе, и под моей подписью. Я Вас от ответственности избавлю целиком. Вы только подпишете моё распоряжение об обыкновенной хозяйственной операции — переезд жителей в лагерь, охраняемый военной силой. А сама эвакуация — будет проводиться войсками под моим командованием.

Грибский молчал минуту.

— Ваше высокопревосходительство. Это — другое. Это — приемлемо. И — простите за прямоту — это даже выглядит лучше, чем то, на что я бы решился сам, если бы пришлось.

— Спасибо, Константин Николаевич.

— Если позволите. Распоряжение об эвакуации — кто отдаёт? Я как военный губернатор?

— Нет, Константин Николаевич. Я. Лично. На бланке «приамурский генерал-губернатор», моей подписью, через мою канцелярию. Вы — соисполнитель. Это — вне Вашей формальной ответственности.

Грибский кивнул.

— Хорошо.

Он помолчал. Потом — впервые с моего приезда — улыбнулся. Скупо, углами рта, как Селиванов.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я Вас за последний месяц — переоценил.

— Приятно слышать.

— Я думал, Вы — приехали меня контролировать. А Вы — приехали мне помочь. Это разное.

— Я приехал работать, Константин Николаевич. Мы с Вами в одном деле.

— В одном, ваше высокопревосходительство.

Мы пожали друг другу руки. На этот раз — крепче, чем три недели назад.

Я вышел в гостиную. Зарубин стоял у окна, смотрел на улицу.

— Михаил Иванович.

Он обернулся.

— Едем смотреть место для лагеря. Сейчас, с фонарём. Я Вам всё объясню по дороге.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге я Зарубину рассказал — про эвакуацию, про условия, про роль казачьего наряда, про моё личное участие в день, если день настанет. Зарубин слушал. К концу моего рассказа он сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Это — большая работа. Лагерь — это две тысячи саженей колючей проволоки, которой у нас в крае нет. Это — двадцать палаток, которых у меня в полку нет. Это — кухня на четыре тысячи человек, которой у нас в природе нет. Это — суточный наряд в двести штыков. Это — медицинский отряд. Это — водовоз. Это — отхожие места. Это — подвоз дров.

— Михаил Иванович. Я об этом думал. Колючую проволоку и палатки я заказал из Хабаровска и Владивостока ещё неделю назад, по тревожным донесениям. Они в Благовещенск идут — будут к восемнадцатому июня, в худшем случае к двадцатому. Кухню развернёт интендантство, я на это нынче же отдам приказ Якимову. Наряд — Вы. Медицинский отряд — Кречетов в Хабаровске уже знает, готовит на два варианта: либо в Хабаровск, либо в Благовещенск. Я ему телеграфирую — и он у меня послезавтра здесь, со своим оборудованием.

— Ваше высокопревосходительство…

— Что, Михаил Иванович?

— Простите. Вы это — не вчера придумали.

— Не вчера, Михаил Иванович. Это в моих расчётах с самого мая. Я только не хотел про это говорить, пока Грибский не подписал.

Зарубин посмотрел на меня долго и серьёзно. Потом — по-уставному кивнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Место мы нашли — за полтора часа поездки. Луг по реке Зее, в двух верстах от Благовещенска, в сторону от китайского берега. Высокий сухой берег, с пологим спуском к воде, защищённый от северных ветров рощей старых лиственниц. Хорошая лесозащитная полоса, которая ещё и от случайной артиллерийской огневой защитит. До города — сорок минут пешего хода, что значит для эвакуации — большое расстояние, а для снабжения — близкое. Идеальное место.

— Михаил Иванович. Завтра утром начинаем разметку. К пятнадцатому июня — палатки, проволока, кухня. К восемнадцатому — пробный сбор. Если Грибский к этому моменту увидит, что лагерь готов к работе, он почувствует себя — не виноватым, не ответственным, а — обеспеченным. И он на эвакуацию пойдёт без сопротивления.

Зарубин ничего не сказал. Только — снова кивнул.

Мы возвратились в Благовещенск к одиннадцати ночи. Я попросил Зарубина оставить меня — у меня были срочные пакеты для отправки в Хабаровск. Зарубин ушёл. Я остался в кабинете гостевой комнаты в доме Грибского — окно выходило на Амур, луна стояла над водой.

Я сел за стол. Достал тетрадь.

Открыл. Написал — последнюю запись за этот день:

«День тридцать второй. Грибский — подписал эвакуацию. Зарубин — начинает разметку. Лагерь — на Зее, в двух верстах. До первого выстрела — 19 дней. Если успеем — у нас не будет резни.»

Закрыл тетрадь. Долго сидел у окна, глядя на луну над Амуром.

И подумал — спокойно, без надрыва, как думают люди, которые делают свою работу:

Если успеем.

Семь букв — а на них лежит сейчас всё.