«Цель формального подхода к литературе – убедиться, что текст сам по себе является единым целым. Следовательно, основное внимание уделяется грамматике, синтаксису, размеру и иным элементам стиля, определяемым объективно. Влияние культуры и социума, даже авторство и сюжет следует вынести за скобки. Исследователю необходимо руководствоваться следующим предположением: автор непознаваем, существуют лишь слова на странице».

«Новое введение в формализм», Сэмюэль Бэббитт, 176 от Н.

Наступил вечер, сумерки истаяли во тьме, воющий ветер унялся, как волк, вернувшийся в нору. На крыше астрономического колледжа мир был тих, а небо – беззвёздно.

Здание забросили, когда закрылся астрономический колледж университета; предшественник декана Фогга решил, что астрономия – слишком практическая для изучения вещь, слишком научная, так что профессоров и студентов постыдно изгнали в Школу практических исследований, по поводу чего некоторые причастные до сих пор ворчали.

Теперь здание оставили на произвол судьбы, и студенты взяли в обычай пробираться на крышу. Сигаретные бычки и полупустые бутылки алкоголя валялись на асфальте. Эффи подумалось, что она, вероятно, первая студентка, которая пришла на крышу не в поисках увеселений.

Вместо этого она смотрела сверху на Каэр-Исель. Здания университета из жёлтого камня росли из земли, как старые надгробия, потрёпанные временем, но ещё прочные и впечатляющие. Снег уже почти растаял, но кое-где ещё остался – на трещинах фасада архитектурного колледжа или в чаше русалочьего пруда у колледжа искусств. Проблески белого в тусклой непроглядной тьме.

Эффи так долго пробыла на крыше, что потерялась во времени. Ей хотелось изгнать из головы все мысли. Стереть память о мастере Корбенике, о пытливых взглядах сокурсников… о Финистерре.

У неё неплохо получалось – она ни о чём не думала, только любовалась золотистыми лужами света от фонарей, которые напоминали монетки на дне фонтана, – но тут услышала скрип дверных петель за спиной. Испуганно обернулась.

В темноте стоял Престон в расстёгнутом тёмно-синем пальто, ещё более растрёпанный, чем с утра, когда они прощались. Щёки раскраснелись, он тяжело дышал после подъёма на крышу. Эффи взирала на него, онемев, но не успела она найти слов, как он бросился к ней и обнял с такой силой, что оторвал от земли.

Эффи крепко обняла его в ответ, уткнулась холодной щекой ему в шею. Сразу же согрелась от тепла его тела, внутри разлилось облегчение от его присутствия рядом. Она закрыла глаза и вдохнула его запах, шерсть и дым.

Когда Престон наконец выпустил её из объятий, поставив на асфальт, Эффи спросила:

– Как ты меня нашёл?

– Рия, – ответил он. – Сказала, что ты хотела уйти куда-нибудь, куда за тобой не пойдут. Зачем?

Глаза защипало от холода.

– Я шла на занятие к Тинмью, но около литературного колледжа меня перехватил какой-то репортёр. Финистерре. Из «Пост». Спрашивал про мастера Корбеника.

Престон охнул:

– Что ты ему сказала?

– Ничего, конечно, – ответила Эффи. – «Без комментариев», да и всё. Но он сказал… – Она с трудом сглотнула. – Он сказал, что у меня больше врагов, чем мне кажется. Люди, которым не нравится, что я учусь в литературном колледже и что мы сделали с Мирддином…

Эффи умолкла, голос её унесло стихающим ночным ветром. Она ждала увидеть во взгляде Престона отчаяние, но вместо этого его карие глаза светились гневом. Для него это было необычно, и она даже растерялась.

– Трусы! – бросил Престон. – Будут разносить мерзкие сплетни, прячась за анонимностью.

– Финистерре сказал, что его статья уравняет шансы. – Эффи вздохнула. – Я знаю, что это ложь. Что за бред… Он напишет что угодно, лишь бы продать побольше экземпляров. Будет ли там написано, что я «лживая соблазнительница», или «политическая диверсантка», или какое там ещё ругательство он придумает.

– И поместят они это на первую страницу, не сомневаюсь, – горько сказал Престон.

Эффи едва набралась смелости, чтобы признаться, что даже это ещё не самое худшее.

– Финистерре – лишь первый, – сказала она. – Придут и другие репортёры. Он говорил… издевался надо мной… говорил, что моё расписание есть в открытом доступе. Им не составит труда найти меня. Я не смогу за порог общежития выйти. Я…

– Нет! – отрезал Престон. Он с силой притянул к себе Эффи и уложил подбородок ей на макушку. – Клянусь, Эффи, я буду заботиться о тебе. Я серьёзно. Они тебя не тронут. Я им не позволю.

Она не очень понимала, как именно Престон остановит их, но всё равно позволила себе расслабиться в его тёплых объятиях. От него едва заметно пахло солью – этого запаха она не ощущала с тех пор, как они покинули Хирайт. Может, это разум играет с ней, подбрасывает старые воспоминания и вновь путает реальность? Отступить в мир фантазий казалось почти облегчением. Будто сон. Эффи закрыла глаза.

– По крайней мере, я не получила сотрясение мозга, – пробормотала она ему в пальто. – Ты мной гордишься?

Грудь Престона вздрогнула от вялого смешка.

– Наверное, да. Такое облегчение.

Эффи снова вдохнула его запах: соль, твид и табак. Спросила с сарказмом:

– А твой день как прошёл?

И сразу ощутила, как замер Престон. Нахмурясь, отстранилась и заглянула ему в лицо. Он насупил брови, со щёк внезапно сбежал цвет.

– Ничего, – ответил он.

Эффи вздохнула.

– Врать ты так и не научился.

– Правда, – сказал он совершенно неубедительным тоном. – Мастер Госсе всё такой же эксцентричный и неуловимый, но здесь ничего нового. Бросил меня вести занятие; не нашёл совести даже просто прийти. Было бы ещё ничего, но я же не готовился… – Престон потряс головой, чтобы прочистить её, и продолжил: – Это всё ерунда. Я беспокоюсь только об одном: чтобы ты была в безопасности.

Он взял её лицо в ладони, столь бережно, столь осторожно, что Эффи отчего-то захотелось заплакать. Престон пристально смотрел на неё, будто пытался рассмотреть нечто за пределами возможностей смертных – и это тоже было несвойственно для него, человека упорно и упрямо рационального. Он скользнул ладонью по её щеке, провёл большим пальцем по лбу, убрав выбившуюся прядку волос.

– Ты в безопасности, – повторил он тихим шёпотом.

– Да, – слегка растерянно ответила она, – правда.

Престон вздохнул, но она видела, что он не расслабился, плечи были напряжены и подняты, на горле билась жилка. Эффи встала на цыпочки и легонько поцеловала его в губы, и даже после этого его напряжённость никуда не ушла, будто она целовала каменную статую.

Раньше она собиралась поругаться с ним насчёт стихотворного размера, насчёт пометок, которые он сделал в её книге, но теперь это казалось мелочным. Вокруг было полно врагов; зачем ругаться ещё и друг с другом? Сейчас-то ей в самом деле ничего не угрожало – как и ему.

– Всё хорошо, – сказала Эффи более уверенно, чем ощущала. – Мы всегда знали, что будет непросто. Но когда люди прочитают дневник Ангарад, они увидят правду. А я за это время стану мастером по пряткам от журналистов, а ты – мастером по ловле мастера Госсе.

Эффи улыбнулась и с облегчением увидела ответную слабую улыбку Престона. Но если и был какой-то гарантированный способ успокоить его нервы… Эффи полезла в карман его пальто, где он всегда держал сигареты. Поискала там, и под руку попалась пачка. Но когда Эффи достала её, она с удивлением обнаружила, что сигареты промокли и смялись, а на пальцах остались крошки табака.

– Что случилось? – спросила она.

– А, – ответил Престон, – ну, я уронил их в снег.

Больше он ничего не рассказал. Эффи нахмурилась и вытерла с пальцев табак.

– А ты ещё беспокоишься насчёт того, что я неловкая.

– Ты удивишься, но пачка сигарет для меня не равна тебе, – сказал Престон. Он убрал ей за ухо ещё одну прядь. – Пойдём. Ты совсем замёрзла, наверное.

И правда, но холод несколько успокаивал Эффи. Если выдержать покусывания холода, следом приходило чудесное онемение. Могла бы Эффи просто лечь в снег, чтобы её замело с головой, стёрло с лица земли, она бы так и сделала. Этого она, конечно, не стала говорить Престону.

– Ещё минутку, – сказала она вместо этого и снова прижалась к его груди. Он обнял её за талию. Эффи слышала его сердце – оно стучало уверенно.

Иронично: они стояли на крыше астрономического колледжа, но никаких небесных тел не было видно. Но вскоре мягкими хлопьями пошёл снег, и снежинки на фоне тёмного неба казались звёздами.

На следующий день Эффи вновь поднялась по ступеням литературного колледжа. Но на этот раз – за руку с Престоном. Его заряженный взгляд метался из стороны в сторону, словно он ожидал, что кто-нибудь выскочит из-за колонны. Но не было ни следа Финистерре, как и других журналистов, а косые взгляды, обращённые на них, вероятно, относились к тому, что они держались за руки, или к значку с драконом на пиджаке Престона. В глазах студентов отчётливо читалась зависть.

В вестибюле Престон остановился.

– Ты же скажешь мне, если кто-нибудь что-нибудь сделает или скажет?

– И что ты сделаешь? – поддела его Эффи. – Вызовешь на дуэль во дворе?

– Нет, – без тени улыбки ответил он. – Доложу о них. Пусть отвечают перед Госсе.

– Тогда тебя возненавидят не только за то, что ты диверсант, а ещё и за то, что ты злоупотребляешь полномочиями.

– Это не злоупотребление. Я читал свод правил. «Студентам запрещается порочить, преследовать или жестоко обращаться с другими студентами; наказанием могут служить меры от написания нравоучительных фраз до – в самых крайних случаях – исключения».

Эффи удивилась, когда же он нашёл время прочитать этот труд, содержащий более пятисот страниц, не говоря уже о том, чтобы запомнить наизусть.

– Ну, это хорошо, наверное, – ответила она. – Хотя сложно представить Госсе радетелем за дисциплину.

Престон как-то непонятно посмотрел на неё из-под очков.

– Госсе полон сюрпризов.

Зазвенел звонок, и Престон ушёл, на прощание сжав её ладонь. Эффи глубоко вздохнула и открыла дверь в аудиторию мастера Тинмью. По крайней мере, посещение потоковых лекций было необязательно, поэтому её вчерашнее отсутствие не было нигде отмечено, но она надеялась, что не было оно и замечено. Она целеустремлённо пошла по проходу, глядя прямо перед собой и высоко подняв голову, и нашла себе место в пустом ряду.

«Не дай себя запугать».

Лишь несколько студентов подняли глаза от книг, чтобы взглянуть на неё. Эффи надеялась, что первая новизна её присутствия уже прошла.

Разумеется, помогало, что теперь она была в форме колледжа: аккуратно выглаженной плиссированной юбке и застёгнутом на груди блейзере. Чёрную ленту Эффи потеряла, так что завязала волосы белой – на два узла, чтобы не развязалась. Пришлось мрачно признать, что она уже перешла от намерения стать выдающейся к желанию быть невидимой. Она достала книгу из сумки – руки дрожали.

Пока Эффи искала себе место, на кафедру неторопливо взошёл мастер Тинмью. Он лаконично поприветствовал аудиторию и начал отсчёт размера. На этот раз Эффи была готова: благодаря аккуратно надписанным Престоном цифрам она смогла без заминки присоединиться. Её голос влился в остальные, и никто не посмотрел на неё косо. Невидимка! Она тихонько вздохнула от облегчения.

Ещё она успела самостоятельно изучить поэму Ардора. Прочитав его краткую биографию авторства Рокфлауэра, она искренне заинтересовалась поэмой; строчки стали оживать, как лозы, медленно, робко тянущиеся из-под земли. И Эффи заметила, что некоторые слова были написаны жирными заглавными буквами. Она проверила по книге Престона и убедилась, что это не опечатка в её экземпляре. Очевидно, это было намеренно сделано Ардором, но Эффи не понимала зачем, не видела, что объединяет выделенные слова. Они не появлялись в каких-то определённых предложениях; порой можно было пролистать несколько страниц, не встретив ни единого выделенного слова.

ПРОШУ, взмолилась дева та…

Откройся для МЕНЯ…

И так далее. Эффи внимательно слушала лекцию мастера Тинмью, надеясь, что он даст объяснение. Но он лишь бубнил про размер и рифму, не трудясь добавить в голос ни капли энтузиазма. Остальные студенты старательно записывали, никто и взгляда в её сторону не бросил. Нервное напряжение начало отпускать. Может, незачем было так трусить; может, она всё преувеличила.

К концу занятия Эффи набралась смелости. Она горела внутри живым угольком. Последние несколько минут занятия Эффи провела в напряжении, приготовив руку, дожидаясь, пока Тинмью скажет…

– Что ж, есть вопросы?

Рука Эффи взмыла вверх.

Подняли руки ещё несколько студентов, и Тинмью с ленцой оглядел аудиторию. Заметил Эффи, и что-то мелькнуло в тусклых карих глазках – снисходительное любопытство, что было, впрочем, лучше, чем презрение и неприязнь.

– Да? – сказал он. – Мисс Сэйр?

Эффи откашлялась. Она смотрела прямо перед собой, на профессора Тинмью и более никуда, но всё равно чувствовала на себе пристальные взгляды остальных, впивающиеся в неё невидимыми когтями. Она вздрогнула, но голос прозвучал уверенно.

– У меня есть вопрос касаемо вёрстки текста, – сказала она. – Обратите внимание: начиная со второй страницы на протяжении всей поэмы несколько слов на каждой странице напечатаны заглавными буквами, жирным шрифтом. Поскольку форма очень важна для Ардора, мне хотелось бы знать, в чём состоит значение этого выделения?

Тинмью поднял тонкую бровь. Послышался шелест страниц – остальные студенты листали книги. Повисла пауза, а затем Тинмью, который, кажется, вовсе не потрудился подумать над вопросом, наконец ответил:

– Традиционно считается, что жирный шрифт и заглавные буквы служат для выделения того, что написано жирным шрифтом и заглавными буквами. – В голосе звучала скука; в аудитории раздались тихие смешки.

– Но зачем выделять именно эти слова? – спросила Эффи. – Кажется, будто они выбраны просто так…

– В работах Ардора нет ничего случайного, или, как вы изволили выразиться, «выбранного просто так», – отрезал Тинмью. – Визуальная форма слов, их расположение на странице имеет ключевое значение. Если посмотреть на первое слово, «прошу», на второй странице, то можно увидеть, что арка заглавной буквы Р доминирует на строке, подчёркивая всеохватную силу проклятия, обратившего сад в камень, в то время как прямые углы буквы Ш иллюстрируют западню, в которую попала дева, и неизменную природу заколдованного сада…

Тинмью продолжил в том же духе, объясняя, как форма каждой буквы подчёркивает трудноуловимые качества текста. Эффи опустила взгляд на страницу и нахмурилась. Провела по букве Р пальцем, пытаясь осознать, что имел в виду Тинмью. Но к концу занятия всё равно не удовлетворилась. Убрала вещи в сумку, надела пальто и торопливо вышла из литературного колледжа обратно на мороз, который никуда не собирался уходить.

Чернила на левой ладони почти смылись, но слово ещё можно было разобрать, хоть и не без труда. «Рокфлауэр». Эффи окинула взглядом двор, чтобы убедиться, что никакие журналисты не прячутся за колоннами, и целеустремлённо пошла к библиотеке.

Эффи бодро поднялась на второй этаж библиотеки и подошла прямо на кафедру выдачи. Вдохнула запах старой бумаги, посмотрела, как плавают в лучах медового света пылинки, и её посетило одно воспоминание. Несколько месяцев назад она стояла в этом же самом месте, дрожа от волнения, чувствуя, как колотится в животном, почти бездумном страхе сердце. Эффи вспомнила, как к ней подошёл юноша и записал свой номер на её ладони.

Когда студент перед ней поблагодарил библиотекаря и отошёл, Эффи шагнула вперёд, набрав воздуха. «То было тогда, – твёрдо сказала она себе. – А это – сейчас». На ладони она написала себе сама. Страх, который она ощущала, был древним, был реликтом, восставшим из своей затопленной гробницы. По крайней мере, так она убеждала себя, пока с робкой улыбкой здоровалась с библиотекарем.

– Доброе утро, – сказала она. – Мне нужны книги Рокфлауэра, Фрэнсиса Рокфлауэра. У вас они есть?

Не поздоровавшись в ответ, библиотекарь принялась листать свой огромный журнал.

– Вам нужна биография Лоренса Ардора?

– Да.

Библиотекарь вырвала листочек из блокнота и написала ряд цифр.

– Поищите на этих полках. У нас должно быть несколько экземпляров.

– Замечательно, – ответила Эффи. Эта маленькая победа воодушевила её. – Спасибо.

На этот раз получилось гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда она подошла к кафедре выдачи за книгами о Мирддине и выяснила, что все книги забрал какой-то гнусный «П. Элори». Она вспомнила об этом, пока шла по тёмному лабиринту полок, и робко улыбнулась. Необязательно тащить с собой только тяжёлое прошлое. А когда устанешь, его можно и бросить.

Следуя инструкциям библиотекаря, Эффи без труда нашла книгу. «Полная биография Лоренса Ардора, лорда Лэндевальского» доктора Фрэнсиса Э. Рокфлауэра.

Книга оказалась потрёпаннее, чем думала Эффи: лавандовая тканевая обложка местами вытерлась, уголки помялись; а ещё – длиннее. В неверном тусклом свете между полками было невозможно долго читать, не утомляя глаза. Так что Эффи взяла книгу с собой, вернулась к кафедре выдачи и отметилась.

Затем, чувствуя адреналиновый всплеск, Эффи сделала нечто такое, чего раньше ни разу не делала за всё время учёбы в университете: она пошла в один из больших читальных залов библиотеки.

До сих пор она слишком боялась туда заходить. Она предпочитала прятаться в маленьких тесных комнатках на верхних этажах библиотеки, устраиваясь на подоконнике – туда редко заходили другие студенты. Эти же читальные залы с высокими сводчатыми потолками, длинными столами красного дерева и мягкими кожаными креслами, с бюстами великих писателей и художников на мраморных постаментах в конце каждого ряда, казались миром, куда ей нет доступа. Тем более что эти залы всегда были битком набиты студентами, вечно сражающимися за места и не слишком-то дружелюбными в своей сосредоточенности на сочинениях, рисунках или песнях.

Но сейчас всё было иначе. Эффи была студенткой литературного колледжа; она была соавтором крайне важной научной работы, и она имела точно такое же право находиться здесь, как и все остальные. У неё была научная тема и цель исследования. Так что, прижав книгу Рокфлауэра к груди, она села за длинный стол. Студент справа от неё в вороном и белом исторического колледжа даже взгляда не поднял, поглощённый чтением. Студент слева в фиолетовых цветах музыкального колледжа мельком посмотрел на неё – скорее раздражённый тем, что его отвлекли, чем что-либо иное, – и тоже вернулся к книге.

Эффи открыла биографию и достала из сумки блокнот. Она выкинула все тетради архитектурного колледжа с красными обложками и изображением головы оленя, а тетради литературного – зелёные с золотом – ещё не пришли. Этот блокнот она купила в Лэйлстоне, пока они с Престоном писали в отеле свою научную работу. Синяя обложка была нейтральной, ничего не значащей, но всё равно отделяла её от сокурсников, которые все работали в тетрадях колледжа.

Отбросив тревоги, Эффи перелистала книгу на раздел биографии Ардора, озаглавленный «Свадьба и семья», и наконец принялась за чтение.

Можно сказать, что в жизни Лоренса Ардора не было силы значительнее любви, романтической или семейной; говорим ли мы о его жене Кларибель Ардор или о таинственной «Леди А.», которой посвящены многие поздние произведения Ардора. Стоит также учесть, что Ардор почтительно отзывался даже о своём тесте, первом бароне Лэндевальском, которому был значительно обязан – не только титулом и наследством, но и годами своего неформального домашнего обучения. Творчество Лоренса Ардора можно назвать единым грандиозным, всеохватным признанием в любви окружающим; а может, даже, одой самому чувству любви во всех его видах. Ардор – романтик и представитель романтизма, и его полная страсти жизнь отражена в его поэзии.

Но столь же сильно, как любовью, жизнь Ардора отмечена почти невообразимыми потерями. Когда ему было двадцать восемь лет, скоропостижно и неожиданно скончался его тесть, барон. Семью годами позже так же ушла его жена Кларибель, оставив Ардора в одиночестве воспитывать единственного ребёнка, дочь Антонию. Всего двумя годами позже заболел сам Ардор, и, хотя он выжил, он остался ослабевшим, прикованным к постели и слепым. Невероятно, но в этом состоянии он сочинил свой magnum opus, «Каменный сад».

С колотящимся от этого открытия сердцем Эффи сбежала по ступеням библиотеки с биографией Рокфлауэра и хаотически исписанным блокнотом в сумке. Ей удалось обнаружить нечто такое, что лежало на поверхности, но укрывалось от неё; нечто такое, на что она никогда бы не наткнулась, если бы строго следовала инструкциям профессора Тинмью.

Поэма Ардора была написана после того, как он ослеп, так что он не смог бы в одиночку внести такие точные изменения в вёрстку – все эти разбросанные по тексту выделенные слова. Эффи пока что не удалось собрать воедино все кусочки, чтобы понять, что значит это открытие, но у неё уже голова шла кругом, прямо как тогда, когда она узнала другой секрет, касающийся другого писателя – хотя тот писатель был для неё куда важнее Ардора.

Пусть дела шли неидеально, пусть её новое место в литературном колледже казалось шатким и непрочным, пусть журналисты вышли на охоту за Эффи, а сокурсники смотрели на неё с подозрением и прохладцей, всё было куда лучше, чем раньше. До Хирайта. До Престона. Когда она была одна, потеряна, с единственным сомнительным утешением в виде Короля фейри и мира грёз, который она построила в голове, как дамбу от наступающего моря.

Эффи решила, что после невзгод последних дней можно позволить себе отпраздновать открытие булочкой и чашкой кофе в «Дремлющем поэте». Она так погрузилась в мысли об Ардоре и этой скромной награде, что не замечала, что люди оборачиваются на неё на улице. Не замечала листовки, пока не подошла к самому кафе и не взялась за бронзовую дверную ручку.

КАМПАНИЯ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ В ДОЛЖНОСТИ ДОКТОРА ЭДМУНДА КОРБЕНИКА, БЫВШЕГО ПРЕПОДАВАТЕЛЯ АРХИТЕКТУРЫ

НЕСПРАВЕДЛИВО ОБВИНЁН И ВЕРОЛОМНО УВОЛЕН

ПОЗВОЛИМ ЛИ МЫ КЛЕВЕТЕ СТУДЕНТКИ РАЗРУШИТЬ БЕЗУКОРИЗНЕННУЮ КАРЬЕРУ?

ВАША ПОДПИСЬ МОЖЕТ СПАСТИ РЕПУТАЦИЮ И ЖИЗНЬ НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА!!!

НЕ ДАЙТЕ ВИНОВНИЦЕ, ЮФИМИИ СЭЙР (ЭФФИ) ИЗБЕЖАТЬ НАКАЗАНИЯ ЗА ЛОЖЬ!!!

Под текстом были две чёрно-белые фотографии. Одна – мастера Корбеника, с аккуратно уложенными волосами, лёгкой улыбкой и ямочками на щеках. Эффи и узнавала этого мужчину, и нет. Лицо было знакомо, но камера не передавала голодный блеск в глазах. К Эффи вернулся старый ужас – ужас, от которого она, кажется, никогда уже не освободится.

Вторая картинка была нечёткой и зернистой – скорее набросок углём, чем фото. Эффи пришлось всматриваться, просто чтобы угадать на изображении себя. Снимок был сделан в профиль, на расстоянии, светлые волосы и чёрная лента размывались в движении. Однако это, без сомнения, была она – шла от литературного колледжа не далее чем два дня назад. И камера успешно поймала страх во взгляде.

На какое-то мгновение сердце Эффи совершенно замерло.

Споткнулось, как непрогретый двигатель, затем забилось снова. Студенты толклись вокруг, останавливаясь, чтобы прочитать листовки, которыми были заклеены все большие витрины «Дремлющего поэта». Понеслись шепотки, они разлетались по быстро растущей толпе.

У Эффи сжалось горло. В глазах потемнело. А потом она протолкалась сквозь людское сборище, рвано, глубоко всхлипывая, сорвала все листовки, до которых могла дотянуться, и в слезах бросилась прочь.