Первый из Спящих, бард при дворе первого короля Ллира. Аньюрин известен благодаря фрагментам своего неоконченного эпического произведения «Нейриада», посвящённого приключениям и скитаниям короля Нейрина, особенно – разгрому аргантийских захватчиков. Его добродетель – сила, и когда он очнётся ото сна, то с ним возродится боевой дух, завоёванный в той древней войне.

Надпись на табличке у гроба Аньюрина Сказителя в Музее Спящих

Когда Престон пришёл, в аудитории ещё никого не было, но мастера Госсе нельзя было назвать пунктуальным. Для этого он и назначил Престона своим помощником – чтобы он компенсировал глубинную неорганизованность преподавателя и его обыкновение опаздывать. Так что Престона не встревожило отсутствие наставника. Он занялся тем, что разложил бумаги и учебники на каждую парту, время от времени выглядывая в затянутое изморозью окно в надежде, что во дворе появится мастер Госсе.

К счастью, на стене висели часы, и Престону незачем было смотреть на свои наручные. Он пытался убедить себя в том, что не видел того, что видел. Он ещё не проснулся, ему померещилось невесть что. Он ещё не протёр глаза. Он привёл ещё с дюжину объяснений, но так и не смог поверить ни в одно из них. И Престон понимал, что, если снова бросит взгляд на часы, стрелки не сдвинутся с места, а циферблат будет залит водой, и придётся признать… Что? Что он сходит с ума?

Всё началось с проклятых колоколов. Лучше бы ему вовсе их не слышать.

Мастер Госсе пока что не появлялся, так что Престон взял кусок мела и принялся писать на доске тему сегодняшнего занятия. «Раннее творчество Аньюрина Сказителя в переводе Э. А. Лоуза». Затем открыл книгу и бросил взгляд на первую строчку, чтобы освежить в памяти текст.

Узрите! Вот подвиги славныеПоследнего короля Ллира, Что сушу у волн отстоял, Подобно копью, что врагов поражает, Боролся он с Наводненьем, Боролся и с дикими ордами, Что молвят подобно демону Анку.

Понемногу начали собираться студенты. Большинство ободряюще улыбались Престону, рассаживаясь по местам, но другие взирали на него хмуро, искоса. Особенно испытующим взглядом одарил его один – коренастый парень с зализанными светлыми волосами. Он посмотрел на значок с драконом на лацкане пиджака Престона и улыбнулся отнюдь не заискивающе. Самодовольно.

– Вы наш новый преподаватель? – спросил один из студентов. – А где мастер Госсе?

– Дурак, – громко прошептал другой. – Он же наш ровесник.

– Нет, – ответил Престон. – Я помощник преподавателя. Мастер Госсе скоро придёт.

– Это легат, – сказал блондин. Он тянул слова с ленцой, развалившись на стуле и широко зевая. – Что, не видите этот чудный значок? Давайте-ка вести себя примерно, а то он доложит декану Фоггу, и нас выпорют.

Остальные захихикали.

– А вы кто такой? – Престон не сдержал раздражения.

– Саути, – ответил тот. – Доминик Байрон Саути Второй. А ты – Престон Элори.

В этот миг все смешки пугающе резко стихли. Двенадцать пар удивлённых глаз обратилось на Престона, не моргая. Престон знал, что их так поразило: звук его аргантийской фамилии, пренебрежительно обронённый Саути.

Тишина всё тянулась, воздух сгущался. Несмотря на холод снаружи, в комнате становилось жарко. У Престона горели щёки.

– И вы будете преподавать нам Аньюрина? – с сомнением спросил наконец один из студентов.

– Да, я помогаю мастеру Госсе, – ответил Престон, скрипя зубами.

Вновь повисла тишина. Саути развалился на стуле ещё сильнее, лучась довольством.

Наконец откашлялся другой студент:

– Так значит, ты хорошо знаешь ллирийский, да?

Престон медленно поднял голову и встретился взглядом со спросившим. Глаза у того были мелкие и острые, блёклого голубоватого цвета. Нос длинный, но курносый – черта, которую Престон считал характерной для ллирийской аристократии, и это впечатление только подкрепилось золотыми запонками в сочетании с шёлковым платочком в нагрудном кармане.

«Кто носит запонки на занятия?» – жёлчно подумал Престон. Лишь тот, кому отчаянно хочется подчеркнуть свой высокий статус. Кто, возможно, беспокоится, что его привилегии размываются присутствием студентов из низших слоёв, или женщин, или аргантийцев.

– Я – один из лучших студентов литературного колледжа, на вступительном экзамене я получил высший балл, – сказал Престон. – Да, я хорошо знаю ллирийский. А ещё читаю и пишу на древнеллирийском – чему вам тоже стоило бы научиться, если вы собираетесь изучать работы Аньюрина в оригинале.

На этих словах его собеседник охнул. Престон не сводил с него взгляда, не моргая, пока тот не опустил глаза в пол.

Престон не ощутил ни капли удовольствия, запугав студента. Ощущал он в основном беспомощность, раздражение и лёгкое унижение.

– Значит, в аргантийских школах учат ллирийский? – На этот раз спросил Саути. – Полагаю, это мудро, учитывая, что их фронт сминается, как мокрая бумага. «Таймс» пишет, что через пару недель они могут уже сдаться.

Престон замер. В жилах разгорался жар.

– Вам следовало бы оставить рассуждения военным корреспондентам и министрам обороны. Это учебная аудитория, а не площадка для политических дебатов.

Престону казалось, что ему полагается золотая медаль за эту речь, но Саути вновь заговорил:

– Разве я говорил о политике? – ответил он тем же самым самовлюблённым тоном. – Одни факты. Разумеется, все согласятся, что Арганту придётся сложить оружие – все, кто верен Ллиру, да.

И вновь в комнате повисла тишина, тяжёлая, как бархатный плащ. Остальные студенты очень выразительно уставились на пол. Только Саути горделиво встретил взгляд Престона, легонько ухмыляясь. У Престона так затряслись руки, что пришлось сложить их на груди, чтобы спрятать дрожь. Под рёбрами яростно, почти болезненно колотилось сердце.

Часы на стене тикали и тикали, но мастер Госсе так и не появился.

Когда звонок возвестил конец занятия, Престон тут же торопливо покинул кабинет. Он приложил все усилия, чтобы провести урок самостоятельно, но в итоге только неуклюже мямлил материал, остро чувствуя на себе пренебрежительный и глумливый взгляд Саути. Так же остро Престон понимал, что своими руками неким трагическим, извращённым способом даёт студентам оружие, которое они смогут использовать против него. Работа Аньюрина была гимном ллирийского национализма. Престон вооружал студентов словами Сказителя.

Он промчался по коридору литературного колледжа, не заботясь о том, что грубо распихивает встречных, и добежал до кабинета мастера Госсе. От ярости его трясло с головы до пят, и он не потрудился постучать. Просто толкнул дверь.

Кабинет мастера Госсе пребывал в ещё большем беспорядке, нежели обычно. Шаткие кипы книг, которые занимали все углы, развалились, все ящики стола были нараспашку, а содержимое их разбросано вокруг. Пепельницу опрокинули, и Престон везде находил на ковре пепел. В кабинете несло скотчем.

Сквозь гнев стало пробираться невнятное удивление. Суматошно бьющееся сердце замедлилось до жуткого, тревожного ритма.

Престон пробрался по кабинету через груды разбросанных бумаг, поднимая листы к свету и вчитываясь в поисках намёков. Они были разорваны, некоторые места – беспорядочно подчёркнуты и выделены. Но в пометках не было никакого порядка, очевидного Престону, никакой логики, никакого смысла. Он выронил страницы на пол.

Встал, подошёл к столу. На нём лежало несколько раскрытых книг. Первая – собрание стихотворений Мирддина, где была подчёркнута единственная строчка: «На дне морском хороним сны». Другая – экземпляр «Ангарад», в котором тоже была подчёркнута строка, с немалой силой, так, что кончик ручки прорвал страницу.

«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Рядом было нацарапано почерком Госсе нечто почти нечитаемое. Коснувшись страницы, Престон практически ощутил жар восторга своего наставника; бумага словно обжигала палец.

«Шов мира – там, где покоятся Спящие. (!!!!!)»

У Престона встали дыбом волоски на шее, по коже пробежал холодок, словно в комнате протянуло сквозняком, хотя все окна были закрыты. Госсе сделал дерзкое предположение. Было очевидно, куда он двинется, чтобы проверить его истинность. Престон опустился на колени перед нижним ящиком стола Госсе и увидел, что он тоже открыл настежь, а золотой ключик валяется на полу.

Ксерокопия дневника Ангарад пропала.

Очередь к Музею Спящих, как всегда, заворачивала за угол квартала, несмотря на холод и слякотный дождь, который начался прямо перед тем, как Престон вышел из литературного колледжа. Туристы нетерпеливо подпрыгивали на месте и качались на каблуках. Кое-кто раскрыл зонты, и толпа забурлила чёрным, как зелье в котле.

Престон протиснулся ко входу, который зорко охраняли два охранника в бежевой форме. Они проверяли билеты, никуда не торопясь, будто наслаждались этой толикой власти.

– Прошу прощения, – обратился Престон к ближайшему, – мне нужно внутрь. Немедленно.

Один из охранников коротко, едко хмыкнул.

– И тебе, и ещё сотне других. Встань в конец очереди.

– Вы не понимаете. – Престон бежал сюда всю дорогу от университета и запыхался, так что слова давались с трудом. – Там, внутри… Угроза безопасности. То есть, в смысле, там просто человек, которому туда нельзя, он может причинить вред…

Оба охранника посмотрели на него весело, но несколько настороженно.

– А ты сам кто такой?

Именно в этот момент двери музея резко распахнулись. В них появился высокий, лысеющий, хорошо одетый человек, которого Престон не узнал, а за ним шёл – кто бы мог подумать – мастер Госсе.

Учитывая, в каком состоянии находился кабинет профессора, Престон ожидал, что его научный руководитель будет выглядеть хуже – встрёпанным, с красными от выпитого щеками. Но лицо его было безмятежно, а заметив Престона, он просиял, будто увидел старого друга, которого давно ждал.

– Пусть расходятся, – велел высокий, кивнув охранникам. – Музей закрывается.

Один охранник будто хотел возразить, но другой тут же кивнул:

– Да, сэр.

Высокий мужчина – Престон угадал в нём куратора музея – обернулся к мастеру Госсе.

– Это тот самый студент, о котором вы мне рассказывали?

– Да, – ответил мастер Госсе, энергично кивая. – Прошу прощения за задержку. Мой студент – занятой юноша. Легат литературного колледжа и всё такое. – Госсе буквально сиял.

«Ага, занятой – тем, что учил ваших студентов», – кисло подумал Престон, но не произнёс этого вслух. Вместо этого он сказал, выразительно посмотрев на мастера Госсе:

– Я пришёл, как только смог.

– Что ж, – сказал куратор, – я закрыл экспозицию, как вы и велели… У вас уйма времени.

– Огромное спасибо, добрый друг, – сказал мастер Госсе и душевно хлопнул куратора по спине. – Вы способствуете величайшей интеллектуальной охоте нашего времени!

На этом мастер Госсе, оставив куратора унимать разъярённую толпу, решительно вернулся в музей. У Престона не осталось выбора, и он отправился следом.

В Музее Спящих он не бывал с первого курса – после упокоения Мирддина очереди стали невыносимо длинными, а билеты раскупали на месяцы вперёд. А после того, что они с Эффи открыли в ходе научной работы, он чувствовал некое отторжение при одной мысли о любого рода знаке уважения человеку, который лгал, утаивал истину, заточил свою жену и издевался над ней, о посещении этого места, памятника заслугам, которые он присвоил без какого-либо на то права. Теперь, идя вслед за Госсе по длинному, похожему на пещеру коридору, ведущему в зал Спящих, Престон чувствовал, как в груди разбухает книжное чувство ужаса.

– Как вы убедили куратора закрыть музей? – шёпотом спросил Престон. Безопаснее вопроса не находилось.

– Я просто сообщил, что я ведущий эксперт страны по трудам Мирддина и что созерцание самого писателя в гробу без свидетелей необходимо для моих исследований. – В пустом коридоре голос Госсе отдавался эхом. – Быть может, слегка приврал о том, что пишу статью, развенчивающую гадкие слухи, которые вы распространяете. Признаюсь, такое облегчение, что он не узнал вас.

– Облегчение, – повторил Престон. – Разумеется.

На стенах коридора висели плакаты и картины в защитных пластиковых кейсах. Их поверхность была покрыта отпечатками пальцев, будто посетители не могли удержаться и не потрогать то, что видели – портреты Спящих, один старше другого.

Престон отвёл взгляд, проходя мимо Мирддина. Прямо перед аркой висел портрет самого первого Спящего Ллира: Аньюрина Сказителя, отстранённого и задумчивого. Перед собой он держал лиру, как воин, прикрывающийся мечом.

Наконец они вошли в зал Спящих. Потолок резко уходил вверх, превращаясь в высокий купол. На сером мраморе не было ни украшений, ни резьбы: это была гробница, временное место упокоения Спящих перед тем, как они проснутся и придут на помощь Ллиру в тот миг, когда страна будет нуждаться в них сильнее всего. В зале было темно – светильники были только на стенах, и совершенно тихо, не считая шагов Престона и Госсе. Табличка на видном месте призывала посетителей вести себя потише и шутливо добавляла ниже: «Не нужно беспокоить Спящих раньше времени, а то встанут не с той ноги!»

Госсе уверенно шёл по залу, а Престон медленно следовал за ним. Гробы стояли по кругу, старейший Спящий покоился рядом с последним, Аньюрин Сказитель справа от Мирддина. И вновь Престон отвёл взгляд от покоящегося тела Мирддина. Вместо этого он взглянул на Аньюрина в отделанной золотом мантии, которая казалась слишком дорогой для придворного музыканта; лицо его скрывала посмертная маска – гипс, повторяющий черты лица барда. Удивительно, но, в отличие от прочих Спящих, его руки не были скрещены на груди. Вместо этого их уложили вдоль тела и укрыли в рукавах мантии. Не виднелось даже кончиков пальцев.

– Элори, подойдите сюда, – со скользнувшим в голосе нетерпением велел Госсе.

Профессор опустился на колени перед гробом Мирддина, но буднично и деловито, а не почтительно. Достал из сумки пачку бумаг и разложил по полу. Престон узнал страницы из дневника Ангарад.

– Это я открыл, – со страстью сказал Госсе. – Выяснил то, что не смогли другие… правду, лежащую в основе того, что считают правдой учёные. Величайшие, древнейшие знания мира, которое оставили прозябать в забвении, будто затонувшее сокровище. Я голыми руками разрою пески времени и доберусь до места, где пенными волнами бегут сны. Без смерти смерть, нетленный сон – только я не окажусь в заточении, как они, не просто засну. Моё тело будет столь же неподвижно, как их тела в стеклянных гробницах, но разуму хватит мощи разорвать на части целый мир. – Госсе замолчал и с лихорадочным огнём в глазах уставился на Престона. – Вы же видели её! Магию.

Нет, захотелось ответить Престону, он ничего не видел. Но может быть, слышал. Колокола. Невозможные, но существующие, прямо как вода, которая остановила стрелки его наручных часов.

– Хорошо, – тревожно согласился Престон, – и откуда вы получили эти, эм, великие древние знания?

– Ну как же, конечно же, прямо отсюда! – практически взвыл Госсе. Престон дёрнулся от этого крика. Госсе подобрал одну страницу, прокашлялся и прочитал: – «Удивительно, дети отлично это понимают, но это понимание испаряется из нас по мере взросления, поскольку нас учат, что в мире есть порядок и логика, поскольку нам велят оставить сны для ночи и отбросить их при ярком свете дня».

Престон помнил эту запись.

– Ангарад писала о Короле фейри, – сказал он. – О том, как помогало ей воображение, как её травма вернула её в состояние ребёнка…

– Нет-нет-нет, – покачал головой Госсе. – Зачем так держаться за свою упрямую верность логике? Порядку? Вы провели несколько недель в том доме на суровом краю мира, вы видели, как он рухнул в море. Наверняка за это время вам довелось повидать вещи, которые не в силах объяснить логика?

Колокола. В глубинах разума Престона они звонили и сейчас. Он с трудом сглотнул.

– Так что вы собираетесь здесь делать? – спросил он. – Простите меня за практичность, но в чём ценность этих знаний?

– Я хочу провести ритуал, – ответил Госсе. Он осторожно наклонился и разгладил страницы на полу. – Он не сложный, но ваша помощь не помешает. Я полагаю, что чем больше людей участвует в ритуале, тем более он успешен; чем больше верующих, тем реальнее цель. Но сейчас достаточно нас двоих. Больше я никому этого не доверю.

У Престона сердце колотилось в горле. Мастер Госсе сошёл с ума, несомненно. Любой другой на месте Престона, услышав эту чушь, рассмеялся бы. И ушёл.

Но Престон остался. Он сам не знал почему. Простой ответ заключался в том, что нельзя терять расположение своего научного руководителя. Что его положение в университете и без того было шатким. Но может, правда была ещё более пугающей, чем бред Госсе. Правда заключалась в том, что Престон верил ему. И тоже искал ответы. Что угодно, лишь бы замолчали дьявольские колокола.

Поэтому Престон очень медленно спросил:

– Что от меня потребуется?

– Ничего сложного на самом деле, – ответил Госсе. – Мы здесь, в самом сердце ллирийской веры, и все посетители вносят свой вклад в общую убеждённость в том, что мир – место загадочное, фантастическое. Это само по себе – неизмеримая мощь. Так что наша задача – всего лишь зачерпнуть из колодца этой веры. Закройте глаза, Элори.

Престон помедлил. Но всего лишь на миг. Затем он опустил веки, коснувшись ресницами оправы очков.

– Вспомните, по возможности, последний раз, когда вы верили в магию.

Престон нахмурился. Мысли накатывали и отступали, бесконечный неумолимый прибой. А он вообще верил когда-то в магию? Он был серьёзным ребёнком, больше тянулся к учителям, чем к одноклассникам, и мама время от времени подшучивала над этим. При всей своей любви к литературе он всегда проводил чёткую ясную черту между реальностью и вымыслом.

Тут вдруг проклюнулась одна мысль. Престон вспомнил, как отец как-то читал ему перед сном из книги сказок, которая тогда была у него любимой, уложив голову на подушку рядом с головой сына. Вспомнил, как мозолистые руки отца так бережно переворачивали страницы, золотисто-оранжевые в свете лампы.

«Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис, – негромко читал отец рокочущим голосом. – На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни».

Престон тихо вздохнул. Больше в комнате не было ни звука.

А затем зазвучали колокола.

Престон открыл глаза, вдыхая запахи соли и дыма. Он всё так же стоял на коленях, но очки пропали. А вокруг вздымались стены из серого камня; Престон поднимал глаза, и ему казалось, что стены растут вместе с его взглядом, только лишь благодаря ему. На полу лежали слабые отсветы из окна, за которым волновалось море. В нишах-сотах вновь стояли статуи, полускрытые в тени. Престон вновь нашёл статую учёного, неизменного в своей мраморной позе, не изменившегося, неизменяемого.

За спиной Престона закашлялись, отплёвываясь. Резко обернувшись, он увидел согнувшегося пополам мастера Госсе, который упирался в пол руками. Его рвало морской водой.

Он тоже был здесь. Необъяснимо, невозможно, но он видел тот же сон, что и Престон. Несмотря на весь свой фанатизм, в чём-то мастер Госсе оказался прав.

– Вы целы? – спросил Престон. Он впервые заговорил в этом затонувшем замке. Его слова взмыли вверх, слоги царапнули сводчатый потолок, а затем дождём пролились обратно на него.

– Что за вопрос! – выговорил мастер Госсе, отдуваясь. – Глоток морской воды – не велика цена за это… это… что это? Где мы?

Престон медленно поднялся на ноги. Он не обнаружил в себе ни следа нервной тревоги, которую ожидал; Госсе дёргался и волновался, а Престон чувствовал себя спокойно и уверенно. В нём жила мощная уверенность; в голове не было даже места для вопроса, взаправду ли всё это. Он протянул профессору руку.

Госсе принял её, Престон помог ему подняться на ноги. У профессора были влажные ладони, на лбу выступил холодный блестящий пот. Престон ещё не видывал его в таком печальном состоянии, даже в те дни, когда тот являлся в аудиторию навеселе.

– Я не знаю, – наконец ответил Престон. Но удивительным образом внутри сразу шевельнулась вина, будто он солгал. Может, и солгал? Он чувствовал, что в глубинах разума что-то сияет путеводным светом фонаря, некое знание.

– Не могу сказать, что ожидал такого. – Мастер Госсе выпустил руку Престона и принялся ходить по залу, дробно топоча по каменному полу. – Но какое поразительное место! Какое царство величия тайных знаний, что лежат далеко за пределами знаний любого другого учёного в мире – только подумайте, Элори, какие работы можно написать об этом! Какого влияния достичь! Такие откровения повергнут мир на колени!

Престон неопределённо кивнул. Колокола всё звенели, негромко, но настойчиво.

– Вы слышите? – спросил он. – Слышите этот звук?

– Что? – раздражённо переспросил Госсе. – О чём это вы? Я ничего не слышу.

В груди Престона что-то затрепетало.

– Ладно, ничего.

Госсе снова принялся ходить туда-сюда, подходя по очереди к каждой статуе, чтобы рассмотреть её, касаясь пальцами постаментов. Когда он коснулся мантии учёного, Престон ощутил неожиданный, но сильный всплеск гнева. «Где же почтительность? – подумал он. – Здесь не место для банальных человеческих порывов».

Эта мысль была столь необычна, что Престон замер. Обычно он не был склонен к подобной сентиментальности, к таким оторванным от жизни, архаичным мыслям о церемониях, традициях и ритуалах сродни религиозным. Но это место чем-то выделялось. Оно требовало к себе почтения.

Госсе с головой ушёл в осмотр статуй, так что Престон направился к арке во второй зал. Колокола зазвенели громче, настойчивее – на этот раз он их найдёт, решил он, и расколет на мелкие кусочки, если придётся, чтобы прекратить этот проклятый звон. Такие жестокие мысли тоже были ему не свойственны. Престон размял пальцы, сжал и разжал кулак.

Во втором зале на самом видном месте всё так же стояла статуя Эффи. Трещина на её лице пропала, и от облегчения у Престона подогнулись колени. Он вновь упал на пол – ведь её великая красота и великий покой заслуживали поклонения и почитания. Здесь она была принцессой, королевой, а может, даже святой.

Факелы на стенах горели зелёным пламенем. Прямо как в сказке, словно сошли со страниц папиной книги. Престон рвано, глубоко вздохнул.

Воздав Эффи положенные почести, он поднялся с колен. За её статуей была ещё одна арка, и оттуда Престона звали колокола. Он бросился туда, чувствуя, как стучит сердце, как разгоняет кровь. Близко, совсем близко…

И тут что-то шевельнулось на краю зрения. Тень? Нет, нечто куда более материальное. Престон обернулся.

Перед ним стоял человек. Это был не мастер Госсе. Лица его Престон не видел так долго, что опасался когда-нибудь вовсе позабыть его, потерять черты, как шторм размывает утёсы. Это было невозможно, но он стоял перед Престоном, высокий и массивный, как и помнилось, сутуловатый, смуглый, черноволосый, с зеленовато-карими глазами.

Изумление и трепет захлестнули Престона. Он медленно протянул вперёд дрожащую руку.

– Tadig, – прошептал он.

«Отец».