Глава 17. Ауреа

Не числа. Не направления. Координаты ощущались как резкая серебряная тяга в костях, как боль за глазами, тянущая меня вниз — всё ниже, в забытые глубины дворца. Каждый шаг по винтовой лестнице уводил дальше от мира советов и политики, глубже в основания, возникшие задолго до запрета зеркал.

Каменные стены плакали конденсатом, не отражающим света. Я провела пальцами по влаге — и там, где касалась, расцветал иней, складываясь в узоры, совпадающие с метками под перчаткой. Воздух сгущался вкусом древней магии — медь, звёздный свет и что-то ещё… Возможность. Дикая, необузданная.

В конце лестницы тянулся коридор, уходящий в темноту. Ни факелов. В них не было нужды. Мои метки сами излучали свет, отбрасывая тени, которые двигались неправильно — сгибались ко мне, а не от меня.

Дверь ждала в конце коридора. Чёрное дерево, скованное серебром, образующим символы, которые разум не мог прочитать, но кровь узнавала. Сигилы пульсировали в приветствии.

Я прижала ладонь к серебру. Оно не было ни тёплым, ни холодным. Это была вибрация, пульс, сбивающийся в такт с моим сердцем.

— По крови и праву рождения, — прошептала я. Слова поднялись сами, из глубины наследственной памяти. — Я требую прохода.

Дверь растворилась. Не открылась — растворилась, став светом, который перетёк в арку, ведущую в —

Я шагнула через неё, и дыхание сбилось.

Земля выглядела твёрдой, но, когда я сделала шаг, она пошла рябью под сапогом, как отражение в тёмной воде. Это было невозможно. И это было здесь.

Серебряные деревья скручивались в спирали, от которых болела голова. Их кора была отполирована, как зеркало. Между ними цвели цветы в узорах, похожих на математику, которую я почти понимала — язык, написанный светом. Каждый бутон пульсировал внутренним сиянием; серебряные лепестки тихо звенели при движении, хотя ветра не было.

Лунные цветы.

Но не те увядшие образцы, что я собирала в холодной земле Вирелды. Эти были настоящими — каждый заключал в себе кристаллизованное воспоминание, идеальное и ужасающее в своей сохранности.

Ближайшая группа притянула меня. По мере приближения цветы откликались — их свет усиливался. Я почти слышала их: шёпот утраченных мгновений, забытых переживаний, истин, слишком тяжёлых, чтобы их нести.

Движение на краю зрения. Чёрный мех на фоне серебряной травы.

Лис сидел на задних лапах и смотрел на меня глазами, в которых было слишком много разума для животного. Один глаз серебряный, другой фиолетовый. Кончик хвоста, словно окунутый в лунный свет, дрогнул.

— Здравствуй, — сказала я, потому что что ещё можно сказать существу, которое явно не вполне реально? — Ты здесь, чтобы помочь?

Лис — зеркальная сущность, подсказал разум, хотя я не знала, откуда это знание — склонил голову. Затем поднялся и пошёл глубже в сад, остановившись и оглянувшись с ясным ожиданием.

Я пошла за ним.

Тропа, выбранная лисом, петляла между скоплениями воспоминаний — каждая группа отличалась своим рисунком. Здесь — спираль цветов, пахнущих сожалением. Там — идеальный круг сияющих бутонов, оставляющих следы в глазах. Лис двигался целенаправленно, ведя меня мимо искушений и опасностей, которые я не могла до конца распознать.

Мы остановились в роще, где деревья образовывали естественный амфитеатр. В центре росла группа, не похожая на другие: цветы пульсировали в ритме моего сердца, их серебро отливало фиолетовым по краям.

Мои воспоминания. Мои утраченные части.

Лис сел, его поза одновременно выражала терпение и предупреждение.

Первый цветок позвал меня — меньше остальных, лепестки едва сформированы. Я опустилась на колени рядом, рука дрожала, когда я потянулась.

Я коснулась лепестка.

Серебряный огонь вспыхнул между моими маленькими пальцами — живой, но не горячий. Мне снова три года, и руки матери направляют мои.

— Осторожно, маленькая звезда, — голос матери, такой же реальный, как вчера. — Сила без контроля — лишь разрушение.

Бабочка из пламени опустилась мне на нос. Я засмеялась.

Воспоминание встало на место почти слышимым щелчком, заполняя пустоту, о которой я не знала. Серебряные метки на руке вспыхнули ярче, продвинувшись ещё на дюйм к локтю.

Второй цветок распустился шире, его свет стал ровнее.

Четыре года. Стекло в зеркале моей спальни разошлось, как вода. Я шагнула сквозь него — в коридор бесконечных отражений. Каждое показывало иную версию меня: старше, младше, ту, какой я могла бы стать. Я шла между ними без страха. Голос матери направлял меня назад.

— Помни, милая, каждое зеркало — это дверь. Но не каждую дверь следует открывать.

Воспоминание встроилось, принеся с собой понимание, как я так легко ориентировалась в скрытых проходах дворца. Моё тело помнило то, что разум забыл.

Третий цветок пульсировал присутствием матери.

Шесть лет. Я сижу в Камере Привязки. Мама рисует в воздухе сложные схемы серебряным светом.

— Сила — не дар, Ауреа. Это ответственность. Мы охраняем границы не потому, что обязаны, а потому, что можем. Потому что если не мы — то, кто?

В её глазах — печаль. Она видит будущее, которое я ещё не способна представить.

Слёзы текли по моим щекам. Мама пыталась подготовить меня уже тогда. Знала, что грядёт.

В самом центре группы рос цветок, отличающийся от остальных. Его лепестки были совершенны — почти слишком прекрасны, чтобы быть настоящими. Память внутри него ощущалась тяжелее, плотнее, насыщенной смыслом.

Я потянулась к нему.

Сад — этот сад — но более плотный, более реальный. Мне шесть, я бреду по тропам. Цветы поют мне, делясь тайнами.

У пруда, отражающего звёзды из неведомого мне неба, сидит мальчик. Его волосы ловят несуществующий свет, серебряные пряди движутся, как живые. Он поднимает взгляд. Его глаза — тёмные, как зимние ночи, но по краю светятся звёздным сиянием — расширяются.

— Ты меня видишь, — говорит он, и в голосе — изумление.

— Конечно, вижу. — Я плюхаюсь рядом. — Ты же прямо здесь.

— Но я… не совсем здесь, — отвечает он, и его контуры расплываются, если смотреть слишком пристально. — Проклятие. Люди из твоего мира не должны меня видеть.

— Глупости. — Я опускаю пальцы в пруд. Рябь расходится словами, которые я каким-то образом понимаю. — Теперь ты мой друг. А друзья видят друг друга.

Мальчик смотрел на меня с выражением, которое я была слишком мала, чтобы распознать как отчаянную надежду.

— Друзья? — переспросил он.

— Лучшие друзья, — объявила я. — Я Ауреа. А тебя как зовут?

— Сильвир.

Он произнёс его осторожно, словно редко говорил его вслух.

— Почему ты проклят?

Его плечи поникли.

— Я попытался пересечь границу между мирами без разрешения. Наказание — существовать ни в одном полностью. Я могу принимать форму здесь, в Саду, но больше нигде. В зеркалах я просто…

Он содрогнулся.

— Я становлюсь чем-то иным.

Я задумалась с серьёзностью ребёнка, столкнувшегося с несправедливостью.

— Это нечестно.

— Зеркальный мир не заботится о честности.

— Тогда я это исправлю.

Я встала, стряхнув воображаемую пыль с платья.

— Когда вырасту, разобью каждое зеркало в мире, если понадобится, чтобы освободить тебя.

Глаза Сильвира расширились.

— Нельзя говорить такие вещи здесь. В Саду слова имеют силу. Особенно обещания —

— Тем лучше.

Я наклонилась и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, но плотными. Настоящими.

— Тогда это настоящее обещание. Я спасу тебя, Сильвир. Лучшие друзья не бросают друг друга в ловушке.

Сам Сад словно вдохнул. Цветы засияли ярче, деревья наклонились ближе. Что-то изменилось в самой ткани пространства. Тонкая серебряная нить света протянулась между нашими сцепленными руками.

— Ауреа… — прошептал Сильвир, глядя на нить с благоговением и страхом. — Что ты сделала?

— Дала обещание.

Я сжала его руку.

— Хочешь увидеть что-то удивительное? Я умею заставлять огонь танцевать.

Память отпускала меня медленно, как сон, который не хочет исчезать. Я сидела на пятках, тяжело дыша, ощущая, как вес детской клятвы оседает в костях.

Мы были так молоды. Так уверены, что любовь и решимость способны преодолеть всё. Невинность этого щемила грудь.

Лис поднялся и направился к другой части Сада. Его движения стали тревожными — хвост опущен, уши прижаты. Эта область ощущалась иначе. Холоднее. Темнее, несмотря на всё окружающее серебряное сияние.

Я прошла за ним через арку из искривлённых деревьев, кора которых ничего не отражала.

За ней лежала поляна, где рос всего один цветок.

Чёрный.

Лепестки, будто поглощающие свет, а не излучающие его. Другие цветы склонялись прочь, словно отталкиваемые самим его существованием.

Каждый инстинкт кричал: не трогай.

Это не моё воспоминание. Я каким-то образом знала — оно принадлежит кому-то другому, тому, кто отчаянно пытался его похоронить.

Но лис сидел рядом, глядя на меня слишком разумными глазами. Ждал.

Моя рука двинулась сама.

Чёрные лепестки оказались мягкими, как сожаление, холодными, как оставленная надежда.

Комната, которую я не узнавала — и всё же она казалась знакомой. Каменные стены покрыты схемами: человеческая фигура, окружённая кругами привязки, магическая энергия, систематически разделяемая на части.

— Она слишком сильна.

Голос Ваэна — но старше. Он стоял спиной ко мне, к тому, чьё это воспоминание, его серебряные волосы длинные, свободно спадающие на плечи.

— Если она завершит привязку с зеркальной сущностью, она либо уничтожит себя, либо разорвёт реальность. А может, и то и другое.

— Тогда мы её сдержим.

Другой голос — старше, женский.

— Разделим её силу на управляемые фрагменты. Запечатаем их, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы справиться.

— То есть пока она не станет достаточно сломленной, чтобы не пытаться.

Ваэн повернулся. Его глаза были зеркалами — буквально отражали комнату.

— Вы хотите искалечить мою сестру.

— Я хочу её спасти.

Женщина шагнула вперёд — придворная чародейка. На её мантии знаки, которые позже появятся в трудах магистра Дрелла.

— Пророчества ясны. Зеркалоходец, связавшийся с проклятой сущностью, станет либо богом, либо чудовищем. Среднего пути нет.

— Она ребёнок.

— Именно поэтому мы должны действовать сейчас. До того, как её сила полностью проявится. До того, как она и мальчик попробуют нечто необратимое.

Руки Ваэна сжались в кулаки.

— А если я откажусь?

— Забрать её воспоминания — грязная работа. Нам нужна кровь семьи, чтобы направить ритуал. Иначе мы можем сломать ей разум.

Долгая тишина. Голос Ваэна стал пустым.

— Что вам нужно от меня?

— Твоя кровь для привязки. Твоё присутствие во время извлечения. И твоё молчание после.

— Она возненавидит меня, если когда-нибудь вспомнит.

— Зато будет жива, чтобы ненавидеть. Это главное.

Ваэн подошёл к столу. С абсолютным отвращением к себе он поднял ритуальный нож.

— Она никогда не должна узнать, что мы сделали. Пообещайте хотя бы это. Пусть думает, что всё было естественно, что она просто забыла.

— Согласна.

Воспоминание перескочило вперёд — к самому ритуалу. Ваэн держал меня — спящую, маленькую. Чародейка работала.

Серебряный свет вытягивали из моего крошечного тела, разделяли на глифы, запечатывали. Я тихо всхлипнула во сне. Слёзы Ваэна падали на моё лицо. Он шептал:

— Прости, маленькая звезда. Прости меня.

Затем он уходил, и его тело уже становилось менее плотным.

— Сделка заключена, — сказал он кому-то за пределами памяти. — Моя смертность в обмен на её воспоминания. Я буду хранить границы между мирами. Только… сохраните её. Сохраните её человеческой.

Чёрный цветок рассыпался пеплом у меня в ладони.

Сдавленный крик вырвался из моего горла. Земля качнулась. Вокруг меня цветы увядали до пепла и взрывались новым цветением, беззвучный отчаянный крик серебряного света. Зеркальная кора деревьев трескалась со звуком ломаемых костей.

Ваэн.

Мой брат обменял свою человечность, чтобы спасти меня от собственной силы. Сделал себя тем, кем должна была стать я — стражем между мирами — чтобы избавить меня от этой судьбы. Он вовсе не погиб, когда я пыталась провести Сильвира через границу. Всё было ложью. Как всё могло оказаться настолько искажённым?

Мысль крутилась снова и снова.

Он лишил меня выбора. Разбил на управляемые части. Оставил бродить по жизни наполовину слепой и беспомощной, зависимой от милости тех, кто боялся того, чем я могла стать.

Предательство отдавалось во рту медью и пеплом. Любовь, стоявшая за ним, делала это ещё хуже.

Лис прижался к моей ноге — тёплый вес в метафизическом холоде Сада. Его присутствие заземляло, не давало мне окончательно распасться.

Вокруг Сад постепенно успокаивался, хотя ближайшие цветы всё ещё тревожно мерцали, их свет переливался от серебра к глубокому фиолету. Я чувствовала их — все воспоминания здесь, не только мои, но тысячи чужих, каждая — осколок чьей-то заброшенной истины.

Пепел чёрного цветка закружился над моей ладонью, складываясь в слова и тут же рассеиваясь:

Она никогда не должна узнать, что мы сделали.

Но теперь я знала.

Вопрос был в том, что делать с этим знанием.