Глава 11. Ауреа

Звук тысячи трескающихся зеркал всё ещё отдавался в моих костях. Я спотыкалась, возвращаясь к деревне; три маленьких зеркала упирались мне в рёбра и гудели беззвучной, торжествующей песней. С каждым шагом к аптеке их звон становился громче, будто близость к цели усиливала их голос. Утренний свет резал улицы острыми углами, и повсюду люди сметали стекло с порогов, бормоча молитвы против того, что вызвало раскол.

Я опустила капюшон ниже и ускорила шаг.

Дверь аптеки была приоткрыта. Сквозь щель я увидела плечи Мелоры — напряжённую линию над рабочим столом. Её костяшки побелели вокруг пестика, которым она перемалывала что-то с почти яростной силой. Резкий чистый запах растёртой вербены прорезал пыль — защита от нежелательных видений.

Я вошла.

— Не надо. — Голос Мелоры прозвучал плоско и жёстко, она даже не обернулась. — Какие бы оправдания ты ни приготовила, какие бы объяснения ни думала, что сделают это приемлемым… не надо.

Стекло блестело на полу, как иней. Большой медный перегонный куб плакал паутиной трещин в своём чреве. Каждая бутылка на полках была растрескана, но цела, их содержимое рассыпало по стенам тысячу осколочных радуг.

— Я нашла их. — Я достала зеркала из плаща и осторожно положила на исцарапанный деревянный стол. Они продолжали свою беззвучную песню, сливаясь с чем-то глубже — возможно, с самой лавкой или с осколками стекла, покрывавшими все поверхности. — Те части, что спрятала.

Перемалывание прекратилось. Пальцы Мелоры побелели вокруг пестика.

— Ты нашла то, что спрятала. — Не вопрос. — И произнесла своё имя. Полностью. То самое, которое я годами помогала тебе забывать.

— Ты знала.

— Конечно знала. — Мелора наконец обернулась, и на её лице читалась усталость человека, не спавшего всю ночь, ведущего битвы, которых никто другой не видел. — Как ты думаешь, кто помогал тебе прятать эти воспоминания? Кто смешивал настойки, чтобы ты могла спать без снов? Кто… — её голос сорвался. — Кто держал тебя, пока ты кричала его имя и умоляла позволить тебе умереть, лишь бы не забывать его?

Воздух вышибло из моих лёгких.

Слова Мелоры — ты умоляла меня позволить тебе умереть — ударили в такое глубокое место внутри, что это ощущалось не как воспоминание, а как свежая рана. Рука сама метнулась вперёд, пальцы вцепились в израненный край стола, чтобы не упасть.

— Тогда почему…

— Потому что ты была ребёнком. — Руки Мелоры дрожали, когда она опустила ступку. — Ты сжигала себя заживо изнутри силой, которую не могла контролировать.

Пока она говорила, я почувствовала фантомное тепло на коже — воспоминание о сокрушительной силе. Я коснулась руки, и вспышка памяти ударила в меня: ощущение той мощи, того жара. Я задохнулась.

— Связь…

Взгляд Мелоры метнулся к моей руке.

— Связь, которую ты попыталась создать? Боги, дитя, ты хоть представляешь, что почти сделала? Кем почти стала?

— Покажи мне.

Слова сорвались прежде, чем я успела их остановить. Я вытащила стул напротив Мелоры и села, положив обе руки на стол. Разрыв на левой перчатке зиял, как рот, и из темноты под ним мерцало серебро.

— Покажи, кто я.

— Нет. — Мелора отступила. — Метки… если кто-нибудь их увидит—

— Они уже расползаются. — Я отогнула разорванную кожу перчатки, обнажая серебряные лозы, тянущиеся от запястья под рукав. Они пульсировали собственным светом, отбрасывая странные тени, движущиеся независимо от любого источника света.

— Каждый раз, когда я использую силу, они растут. Так что либо ты скажешь мне, что это, либо я узнаю сама.

Взгляд Мелоры застыл на обнажённых знаках.

— Ты не понимаешь. Это не просто татуировки и не магические шрамы. Это метки связывания. Королевские метки связывания. Те, которыми Королевы Зеркал пользовались, чтобы—

Она осеклась, сжав губы.

— Чтобы что? — мой голос стал хриплым шёпотом.

— Чтобы сковывать богов.

Поющие зеркала умолкли.

Я опустила взгляд на запястье, на лозы, будто дышащие под кожей.

— Я не пыталась его сковать. В письме — том, что я оставила себе — сказано, что связь должна была нас объединить. Позволить ему существовать в обоих мирах.

— И ты думаешь, это чем-то отличается? — Мелора вытащила свой стул и тяжело опустилась на него, будто кости превратились в воду. — Думаешь, дать кому-то единственный выбор — быть навечно связанным с тобой — это не цепь, просто выкованная из более красивого металла?

— Я пыталась его спасти.

Собственные слова прозвучали защитно даже для меня самой — хотя у меня не осталось ни одного воспоминания о нём или о том, что привело к связыванию.

— Ты пыталась им владеть.

Жар стыда поднялся по шее. Владеть им. Обвинение осело внутри тяжёлым холодным камнем. Неужели всё так и было? Неужели моя любовь была всего лишь клеткой?

— О да, ты называла это любовью. Называла жертвой. Но эти метки говорят о другом. Они созданы для обладания, дитя. Для удержания.

Правая рука сама потянулась к левой, всё ещё в перчатке. Под кожей метки пульсировали в такт моему бешеному пульсу — голодные, живые.

— Тогда почему это не сработало?

— Потому что он любил тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе завершить это. — Лицо Мелоры чуть смягчилось. — Чем бы ни было это существо в зеркалах, он остановил тебя. Отдача должна была убить вас обоих. Вместо этого она расколола тебя — память, силу, даже части души — разбросала всё, чтобы сохранить тебе жизнь, но по отдельности. А его… — она кивнула на растрескавшиеся зеркала вокруг. — Заперла глубже, чем прежде. Ни полностью в своём мире, ни способным покинуть его.

Мой взгляд привлекла чаша с водой на угловом столике. Я встала и подошла к ней медленно, намеренно. Вода отражала моё лицо осколками — трещины в медной чаше превращали его в калейдоскоп.

— Мне нужно увидеть их. Все.

— Ауреа—

— Мне нужно понять, кем я была готова стать. — Я поставила пустую чашу и начала наполнять её из кувшина. Каждая струя воды звучала слишком громко в утренней тишине. — Если я собираюсь встретить то, что грядёт, мне нужно понять, что было раньше.

Я опустилась на низкий табурет рядом с чашей и медленно сняла правую перчатку. Кожа прилипла там, где засохшая кровь склеила её с рукой. Когда я успела истечь кровью? Наконец она отошла со звуком, похожим на рвущуюся бумагу.

Метки начинались с кончиков пальцев.

Не лозы — теперь я это поняла. Письмо. Древние слова на языке, старше королевства, каждая буква — из живого серебра, движущегося под кожей, как ртуть. Они вились по пальцам, через ладонь, обвивали запястье тонкими цепями смысла, который я едва могла уловить. Стоило повернуть руку — и они менялись, перестраивались в новые узоры, новые слова, новые связывания, которые я когда-то вписала в собственную плоть.

Левая перчатка снялась легче, открывая зеркальное отражение правой. Но эти метки были другими. Темнее. Если на правой руке они выглядели как обещания, то на левой — как требования. Они поднимались выше, исчезая под рукавом. Я задрала ткань — и увидела, как они расползаются по плечам, тянутся вниз к сердцу.

— Королевские метки связывания, — голос Мелоры стал тихим, смирившимся. — Королевы Зеркал могли вписывать договоры в саму ткань бытия. Заставлять вселенную признавать их волю законом. Но цена—

— Обычно была их жизнь. — Я закончила за неё, внезапно вспомнив строку из одного из запретных трактатов. — Они сжигали собственные души, чтобы питать связывание.

— Обычно. — Мелора подчеркнула слово. — Но ты нашла иной путь. Ты собиралась использовать его силу и свою — переплести их, заставить питать друг друга в бесконечной петле. Это бы сработало. Если бы сам мир не отверг это.

Я потянулась к чаше, затем замерла. Пальцы зависли над поверхностью воды — и в отражении я увидела их, объятые серебряным огнём. Не воспоминание. Не воображение. Метки откликались на близость воды, на возможность отражения.

Я коснулась поверхности кончиком пальца.

Мир накренился.

Жёлчь поднялась к горлу. Вверх и вниз поменялись местами. Вода стала воздухом, воздух — бездонной глубиной. Реальность сложилась, как ткань, выворачиваясь наизнанку. Я подавила желание отдёрнуть руку, стиснула зубы и погрузила пальцы глубже.

Рука прошла сквозь отражение.

Не в воду.

Сквозь неё.

В пространство по ту сторону, где вода становилась зеркалом, а зеркало — дверью.

Мастерская существовала и там — но неправильно, перевёрнутая и чуть смещённая, будто кто-то пытался воспроизвести её по памяти и ошибся в пропорциях.

В той отражённой мастерской стоял Сильвир.

Он был плотнее, чем когда-либо в снах или видениях. Почти реальный. Почти здесь. Его пальцы прижались к своей стороне отражения, точно повторяя мои.

— Не надо. — Его губы произнесли слово, но звук пришёл откуда-то глубже, резонируя в серебряных метках на моих руках. — Пока нет. Ты ещё недостаточно сильна.

Мне хотелось возразить, но метки уже горели, расползаясь по рукам зримыми серебряными жилами. Я видела, как они пишут себя по моей коже — новые слова, новые связывания, новые клятвы, ни одну из которых я не помнила.

Резкий, тяжёлый удар в дверь лавки вырвал меня обратно в собственное тело. Я ахнула, выдёргивая руку из чаши с тихим звуком, будто рвалась шёлковая ткань. Отражение вновь стало просто водой. Сильвир исчез.

— Откройте во имя Короны!

Мелора окаменела.

— Посланник. Я отправила весть, что ты нездорова, но…

Стук повторился, сильнее.

— Дверь откроется сейчас же, или мы её выбьем.

Я потянулась к перчаткам, но они были испорчены — разорваны и запятнаны кровью. Серебряные метки светились даже сквозь ткань рукавов. Их невозможно было скрыть.

— Кладовая, — Мелора схватила меня за плечи, толкая к задней двери. — Иди. Сейчас же —

— Корона вызывает Аурею Мирен Солис. — Голос донёсся сквозь дверь с неестественной чёткостью — магическое усиление. — По королевскому указу она должна явиться ко двору до заката, иначе будет объявлена вне закона.

Они знали моё имя. Моё полное имя.

Я выпрямилась, расправив плечи.

— Впусти их.

— Ты с ума сошла?

— Впусти.

Я схватила рабочий фартук Мелоры и обернула его вокруг рук, как шаль. Он ничего не скроет, если приглядеться. Но, может быть, они не станут приглядываться. Может быть, увидят то, что ожидают увидеть— простую ученицу травницы, и ничего больше.

Руки Мелоры дрожали, когда она отодвинула засов.

Мужчина в проёме был не просто высоким — он был неподвижной стеной королевской синевы и серебра. Полированные пуговицы его мундира будто поглощали свет комнаты. Холодные, оценивающие глаза скользнули по мастерской, отмечая разбитые зеркала, рассыпанные травы, двух женщин среди разрушения.

Когда его взгляд остановился на мне, в нём что-то мелькнуло. Узнавание? Подозрение?

— Ауреа Мирен Солис?

Я кивнула, не доверяя собственному голосу.

Он извлёк из мундира запечатанный свиток и протянул его с безупречной, почти церемониальной точностью.

— По повелению Его Величества, принца Алдрика Третьего, Хранителя Королевства, Защитника Естественного Порядка, вам предписано немедленно явиться ко двору для ответа на вопросы, касающиеся магического возмущения, произошедшего ранним утром.

Я приняла свиток. Восковая печать жгла пальцы холодом. Ещё одна малая магия — предназначенная подтвердить личность получателя. Она узнала меня. Знала, кто я есть.

— Мне нужно время подготовиться.

— У вас есть до полудня. — Его взгляд задержался на моих прикрытых руках. — Карета вернётся за вами. Советую привести себя… в надлежащий вид.

Слово «надлежащий» он произнёс с едва заметным, понимающим наклоном головы. Его взгляд скользнул по моим рукавам. Послание было предельно ясным: мы знаем, что вы что-то скрываете. Не оскорбляйте нас притворством.

Он развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с окончательностью приговора.

— Ты не можешь идти, — Мелора вцепилась в мои плечи. — Двор… они поколениями выслеживали роды Зеркальных Ходоков. Если они узнают, кто ты —

— Они уже знают что-то. — Я сломала печать и быстро пробежала глазами текст. Официальные формулы, завуалированные угрозы, и среди них — одна строка, от которой у меня заледенела кровь: «Отмеченные Зеркалом представляют особый интерес для Короны в настоящее время».

— Тогда беги. Возьми всё золото, что у нас есть, и беги.

— Куда? — Я опустила свиток и посмотрела на неё. — В радиусе мили треснуло каждое зеркало, когда я произнесла своё имя. Они знают, кем я являюсь — или, по крайней мере, кем могу стать. Бегство лишь подтвердит их подозрения.

Я вернулась к чаше умывальника и уставилась вниз, на своё расколотое отражение.

Я снова потянулась к чаше. Мои пальцы прошли сквозь поверхность воды и погрузились в прохладный, неподвижный воздух Зеркального мира. Я сомкнула ладонь на рукояти серебряного гребня, который увидела там, и потянула. Он высвободился с тихим перезвоном и вдруг стал плотным и холодным в моей ладони.

С каждым предметом, который я извлекала — будь то флакон с клубящимся звёздным светом или пара перчаток из сотканной тени — по моей коже расцветал новый серебряный узор, свежая вязь линий. Жгучий жар был наполовину болью, наполовину экстазом.

— К тому же, — сказала я, и голос мой оставался ровным, несмотря на огонь в венах. — Мне нужны ответы. А во дворце собрана самая большая коллекция запретных зеркал в королевстве.

— Запечатанные зеркала. Заклятые зеркала. Зеркала, которые убьют тебя, если ты хоть дыхнёшь на них неправильно.

— Тогда я буду осторожна.

Мелора рассмеялась — горько и беспомощно.

— Осторожна. Ты только что вытаскивала предметы из Зеркального мира, будто цветы срывала, и собираешься быть осторожной?

Я повернула в руках перчатки из теневого шёлка. Они были прохладными, почти живыми, и когда я надела их, они идеально легли на кожу, скрывая метки — но не скрывая их силы. Любой, кто чувствителен к магии, всё равно понял бы, что что-то не так, но случайные наблюдатели увидели бы лишь дорогие перчатки на женщине, пытающейся выглядеть выше своего положения.

— Помоги мне одеться для двора.

Я встретилась взглядом с Мелорой.

— Если уж я иду в логово волка, то должна выглядеть так, будто мне там самое место.

Мы работали в напряжённой тишине: выбирали одежду, заплетали мои волосы так, чтобы скрыть серебряные пряди, наносили косметику, чтобы кожа казалась менее светящейся, более человеческой. Но ничто не могло скрыть того, как метки изменили мою походку — придав ей текучую грацию, принадлежавшую чему-то иному, не смертной плоти.

Когда приближался полдень, я бросила последний взгляд в чашу. Вода успокоилась, и отражение стало ясным, несмотря на трещины в меди.

Позади моего отражения стоял Сильвир, более плотный, чем прежде. Его лицо было совершенным произведением тоски и страха. Его губы двигались, складывая слова, которых я не слышала, но каким-то образом понимала.

— Будь осторожна. Двор помнит то, что мы пытались заставить его забыть.

Его ладонь прижалась к его стороне отражения, и на мгновение мне показалось, будто я чувствую тепло его руки у своей щеки.

А потом снаружи загрохотали колёса экипажа, и этот миг рассыпался — как и всё остальное, что я когда-то думала о себе знать.