Глава 27. Ярмарка. День второй

Утром Григорий сказал:

— Иди. Я сам справлюсь.

Я взяла разрешающие бумаги — те, что делали меня «племянницей», а не бродяжкой, — сунула в карман и вышла.

Ярмарка жила своей жизнью. Ещё более шумная, чем вчера. Люди толпились у прилавков, торговцы зазывали покупателей, паровые повозки грохотали по мостовой. Я шла медленно, глазела по сторонам.

Чего здесь только не было.

Овощи — таких сочных, таких ярких я не видела никогда. Красные помидоры, оранжевая морковь, зелёные огурцы, сложенные пирамидами. Фрукты — яблоки, груши, какие-то жёлтые, с пупырышками, которых я не знала. Я остановилась, смотрела, не могла отвести взгляд.

— Покупайте, барышня, — сказала торговка, протягивая мне сливу. — Сладкие, как мёд.

Я взяла. Надкусила. Сок потек по пальцам. Вкус взорвался во рту — такой живой, настоящий, не из консервов. Я закрыла глаза. Маме бы это понравилось.

Я пошла дальше.

Ткани — шёлк, бархат, ситец. Кружева, ленты, пуговицы. Посуда — глиняная, деревянная, медная. Книги — стопками, с кожаными переплётами и золотыми тиснениями. Я хотела подойти, взять одну, но одёрнула себя. Не сейчас.

Я смотрела на людей. На женщин.

Они были серыми мышками. В одинаковых платьях, с опущенными глазами, с потупленными взглядами. Они не спорили, не торговались, не требовали. Только просили. Только благодарили. Мужчины говорили громко, женщины молчали. Мужчины решали, женщины кивали.

Внутри закипало. Я сжала кулаки. Не сейчас. Не здесь.

— Барышня!

Я обернулась.

Алексей шёл ко мне через толпу. В простой рубахе, без сюртука, с растрёпанными ветром волосами. Улыбался.

— А вы? — спросила я.

— А я решил прогуляться, — он поравнялся со мной. — Григорий Ильич сказал, вы пошли гулять. Не возражаете, если я составлю компанию?

Я хотела сказать «возражаю». Хотела развернуться и уйти. Но ноги не слушались. Он стоял рядом, близко, и от него пахло машинным маслом и чем-то ещё — свежим, утренним.

— Как хотите, — сказала я.

Мы пошли вместе.

Странное напряжение висело между нами. Не враждебное. Другое. Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шёл рядом, смотрел по сторонам, иногда бросал взгляды на меня.

Я чувствовала его взгляд на своей щеке. На руках. На волосах. И не знала, что с этим делать.

— Вы что-то собираетесь приобрести? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Возможно, на ярмарках всегда можно найти что-то удивительное, — он усмехнулся.

Мы дошли до южной окраины. Лавка «Стекло и зеркала» оказалась небольшой, с низким навесом и разложенными столами с разными стекляшками. Я остановилась.

— Посмотрите? — спросил Алексей.

— Нет, — сказала я. — Я... я не знаю, что тут можно мне взять.

Он посмотрел на меня. Я опустила глаза, изображая смущение. На самом деле внутри всё кипело от досады. Я могла бы подойти сама. Могла бы спросить, объяснить, что нужно. Но не могла. Не при нём.

Он, видимо, что-то понял.

— Тогда подождите тут, — сказал он.

Он подошел к столам. Я слышала голос Алексея, он о чём-то спрашивал, продавец отвечал.

Потом Алексей взглянул на меня и с продавцом двинулся к телеге, груженной разными колбами и стеклами. Но я поняла. Он отошёл специально. Чтобы дать мне время.

Я не мешкала. Шагнула ближе к оставшемуся у стола мастеру, пожилому человеку в засаленном фартуке. Он посмотрел на меня с удивлением.

— Вам чего, барышня?

— Мне нужны стёкла, — быстро сказала я. — Чтобы свет пропускали, а снаружи не видно было. В мастерскую и в дом. Вот по этим размерам.

Я вытащила из кармана клочок бумаги, с размерами и количеством. Продавец взял, повертел, кивнул.

— Сделаем. Только заказ должен оформлять муж. Или опекун. Сами вы не можете.

— Завтра придёт Григорий Медведев, — сказала я. — Он заплатит.

— Тогда ждём.

Я вернулась на свое место, где меня оставил Алексей. Он всё ещё стоял у телеги, делал вид, что разглядывает колбу.

Он повернулся ко мне. Улыбнулся. Потом забрал пневмотрубку, расплатился с продавцом и вернулся ко мне.

— Это что такое? — спросила я.

— Пневмотрубка, — ответил он, почесав затылок.

— А для чего? — спросила я.

— Сам не знаю, — сказал он. — Может, пригодится.

Я промолчала, но про себя отметила: трубка хорошая, из толстого стекла, спаи аккуратные. Для парового котла — самое то, водомерное стекло. Но говорить ему об этом я не стала.

— Вы странный.

— Возможно, — он спрятал трубку. — Пойдёмте?

Мы пошли обратно. Он молчал. Я молчала. Но напряжение стало другим. Не враждебным. Не опасным. Тёплым. Как тот огонь, о котором он говорил.

Он вертел трубку в руках, смотрел на свет, потом на меня. У следующего прилавка остановился снова. На столах лежали разноцветные леденцы, пряники, орехи в сахаре. И сахарная вата — пушистая, белая, на палочке.

— Люблю ее, — сказал он, беря две.

Одну протянул мне.

— Что это? — спросила я.

— Вы не пробовали?

— Нет.

Он удивился, но ничего не сказал. Я отщипнула кусочек. Сахарная вата растаяла на языке — сладкая, невесомая, как облако. Я никогда не ела ничего подобного. На станции и в карантине сладости были только в леденцах X-152 — твёрдых, приторных. В академии не до сладостей было. А это... это таяло.

— Вкусно, — сказала я.

Он улыбнулся.

— А леденцы? — он кивнул на разноцветные шарики в банке. — Тоже не пробовали?

— Не довелось.

Он взял один — красный, блестящий — и протянул мне. Я положила в рот. Кисло-сладкий, с фруктовым вкусом, которого я не знала. Манго? Гранат? Я не умела определять.

— Нравится?

— Да, — сказала я. — Спасибо.

Он купил горсть и ссыпал мне в карман.

— Это зачем?

— Чтобы было, — он пожал плечами. — Дорога обратно с леденцами интереснее.

Мы гуляли. Просто гуляли, без цели. Смотрели на товары, на людей, на небо. Он рассказывал о городе, о ярмарке, о том, как в прошлом году здесь чуть не случился бунт из-за драки купцов. Я слушала, иногда кивала. Интересно было. С ним.

— Вы читаете? — спросила я, заметив книжный прилавок.

— Люблю, — сказал он. — Особенно путевые заметки. О дальних странах, о морях, о том, как живут люди за горами.

— А я люблю технические журналы, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Технические?

— В деревне у соседа были, — быстро поправилась я. — Он механик. Давал посмотреть картинки. Очень красивые.

— Понимаю, — сказал он, но в глазах мелькнуло сомнение.

— А погоду вы любите? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Дождь, — сказал он. — Когда можно сидеть дома, зажечь лампу, взять книгу. И чтобы никто не трогал.

— А я люблю грозу, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Почему?

— После грозы воздух свежий, искристый, — сказала я.

Он кивнул.

— А музыку? — спросила я.

— Тишину, — ответил он. — Тишина — лучшая музыка.

Я не знала, что сказать. Потому что понимала его. Тишина в шкафу, когда за дверцей ходят сущности — это не та тишина. А та, когда можно выдохнуть, когда никто не ждёт от тебя подвига, когда можно просто быть — это музыка.

— Я тоже люблю тишину, — сказала я.

Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Я смотрела на небо — розовое, оранжевое, красивое.

— Красиво, — сказала я.

— Да, — он смотрел на меня. Я почувствовала это кожей.

Мы вернулись к палаткам, когда уже смеркалось. У входа в нашу он остановился.

— Спасибо вам за прогулку, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Мне... на удивление, — он помолчал, подбирая слова. — Я отлично провёл время. С вами невероятно интересно.

Я не знала, что ответить. Просто стояла и смотрела на него. В темноте его глаза казались чёрными, но в них горел свет.

— Спокойной ночи, барышня, — сказал он.

Развернулся и ушёл к себе. Не оглянулся.

Я постояла ещё минуту, потом нырнула в палатку.

— Ну что? — спросил Григорий.

— Нашла стекольщика, — сказала я. — Мастер на южной окраине. Завтра сами закажете, нужно ваше присутствие.

— Договорились, — он кивнул. — А чего так долго?

Я помолчала.

— Гуляла, — сказала я. — Смотрела.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— С Соколовым гуляла?

— Он сам подошёл, — сказала я. — Не могла же я его прогнать.

Григорий вздохнул.

— Осторожнее, Мира. Он не простой сосед. Он ищет что-то. Ищет, где можно нажиться. Или... я не знаю. Но доверять ему нельзя.

— Я знаю, — сказала я. — Я ничего ему не сказала. Ни про мастерскую, ни про механизмы.

— А глаза твои? — спросил он тихо. — Они тоже молчали?

Я опустила взгляд.

— Не знаю, — сказала я. — Я старалась.

Он помолчал.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра дел много.

Я легла, закрыла глаза. Перед ними всё ещё стоял он. Его улыбка. Его взгляд. Его голос: «С вами невероятно интересно».

Я перевернулась на бок.

— Глупая, — прошептала я себе. — Он враг. Он хочет разгадать тебя. Использовать.

Но сердце не слушалось.

Я напомнила себе о том, кто я есть. Откуда пришла. Ради чего живу.

Не для того Ирина закрыла дверь, чтобы я сейчас думала о том, как смотрит на меня чужой мужчина.

Я заснула под стук собственного сердца.