Остаток дня мы разбирали последствия того, что натворила чухна своей бомбежкой. Упахались вусмерть, иначе и не скажешь.

Растолкали нас в шесть утра. Ну точнее как разбудили — я практически не спал. Рис меня снова напоил, и сперва-то меня спирт немного прибил, но потом проснулся и лежал, смотря в потолок бункера. Уснул, наверное, часам к четырем, и потом меня сразу же разбудили. Гречка.

Поднялись мы наверх, вошли в одно из уцелевших зданий, которое теперь спешно переоборудовали под штабное. Рис наложил гречки с тушенкой из большой кастрюли по металлическим мискам — уцелели все-таки. Мы поели, а потом принялись одеваться в общевойсковые защитные комплекты. Темно-зеленые.

Я понятия не имел, как его надевать, на военной кафедре не учился, поэтому делал, как остальные. Они сноровисто управились. Только закончили, нам уже подогнали машину — «УАЗ-буханку». Не знаю, старую или нет, выглядели они совершенно одинаково. Загрузились мы в машину, и водитель — здоровенный мужик со шрамом на щеке и погонами прапорщика, сразу же тронул машину.

Выехали с блокпоста мы в семь с копейками. Та часть города, через которую мы ехали, была мертвой. Не пустой, она и до этого была пустой, близость к фронту сказывалась, но теперь она была именно что мертвой. После вчерашнего обстрела целых домов почти не осталось. Куда ни глянь, дымились развалины, торчали обгорелые балки, валялись куски стен. Пахло гарью, бетонной пылью.

Я сидел в машине, держась за сиденье — болтало нещадно, меня подкидывало на ухабах. Голова теперь еще и гудела, словно трансформатор. То ли потому что не спал, то ли синдром отмены входил в полную силу. Трясло. Я старался дышать ровно, считая вдохи. Помогало откровенно говоря плохо.

До окраины города доехали минут за двадцать, так никого и не встретив. Прапор остановился возле передового блокпоста, который распахали еще сильнее, чем наш. Могли бы поехать и дальше, но тут, похоже, предполагалось пешком идти. Хотя какая в общем-то разница.

— Дальше пешком, — сказал Рис. — Прапор, стой здесь до моей команды. Если пойдет стрельба — уезжай, не жди, сообщишь на базе всем. Понял?

— Понял, — ответил тот.

— Ну, тогда пошли, пацаны, — скомандовал командир, и мы покинули машину.

Противогазы пока не надевали, они болтались у нас в сумках. Я кое-как натянул поверх ОЗК еще и разгрузочный жилет с бронепластинами, на случай, если придется стрелять. Понятия не имею, может их предполагалось под резину прятать. А если так, то как воевать? Или в бой надо было идти с обычными штатными подсумками от АК — с такой сумочкой брезентовой?

Зона заражения должна быть ближе к позициям противника, и до нее надо было еще дойти. А я в противогазе за спецназовцами не угонюсь.

Хотя в том, что я и без него за ними не угонюсь, я понял практически сразу. Шли они быстро, очень быстро, и я вымотался практически сразу. И мне становилось все хуже и хуже.

А потом мы попали на наши позиции. И с первого же взгляда стало понятно, что накрыло их вчера крепко, и даже если кто-то выжил, то ушел отсюда. Понимая, что потом будет.

Окопы оказались обвалены, блиндажи разворочены прямыми попаданиями, из земли торчали бревна и гофрированные листы. В одном из таких блиндажей я увидел человека. Точнее не человека, а то, что от него осталось — нижняя половина тела, по пояс, верхней не было. Берцы видно, грязную форму. Автомат валялся где-то неподалеку.

Рис прошел мимо, не задержавшись, Гречка тоже. Пшенка глянул, кивнул своим мыслям, и пошел дольше. Мне же, чтобы двинуться вперед, пришлось приложить большие усилия.

А дальше было хуже. Двое бойцов лежали рядом, а вокруг валялись их конечности, причем почему-то нечетное число. Спустились в окоп, увидели еще одного бойца — сперва я подумал, что он просто сидит и отдыхает. А потом заметил, что из живота у него торчат какие-то шланги. Хотя это были вовсе не шланги, это были человеческие кишки.

Мы прошли чуть дальше, но так и не встретили никого.

Мне было не очень. Тошнило. Захотелось надеть противогаз, но потом я очень ярко представил, как меня в этот самый противогаз вывернет. Как я буду выскребать из него блевотину, а надеть потом все равно не смогу. Я даже пожалел о том, что поел сегодня.

Парни молчали. Было понятно, что тяжело не только мне, но и им. Все-таки это свои солдаты, и они тут держались. А их всех убили. Дальше я просто старался идти след в след с остальными, и смотреть на землю, чтобы не видеть, что тут творилось.

Метров через триста окопы и блиндажи закончились, началась нейтралка. Поле, заросшее бурьяном и изрытое воронками. Тут тоже валялись трупы, но уже старые. Тут наверняка в штурмы друг на друга ходили, вот так и остались гнить.

У меня стало темнеть в глазах. Не то чтобы темнело, а будто весь мир отодвинулся на полшага. Я шел и слышал свои шаги откуда-то со стороны, как будто они были не мои.

— Газы, — негромко сказал Рис.

Я натянул противогаз, остальные сделали то же самое. Резина обжала лицо, обзор сузился стеклами. Дышать стало тяжелее, воздух пошел через фильтры, и выходил наружу через клапан. Стекла моментально запотели.

Я взялся за автомат, остальные тоже. Хорошо хоть фильтр на этом противогазе слева, и он не мешает целиться. Правда при этом еще и голову в сторону тянет, что тоже не очень удобно.

Дальше мы двинулись вперед, держа оружие наготове. Но по нам не стреляли, вообще. И никакой жизни впереди видно не было, никакого шевеления.

Их позиции с виду были в полном порядке. Нет, то есть разрушения были, но не очень сильные — на каждые десять снарядов с их стороны в ответ прилетал едва один наш. Окопы целы, блиндажи целы, и вообще. И в целом оно не выглядело таким, будто тут шел бой.

Но его здесь уже и не было. Потому что умирали они от кое-чего другого.

Первый труп лежал поперек траншеи лицом вниз. Руки его были подвернуты так, будто он держался за живот, и так рухнул. Кожа на затылке пятнистая, от шеи вверх расходились темные пятна. Вот оно — геморрагический синдром, подкожные кровоизлияния. На последней стадии сосуды попросту лопались, и кровь изливались всюду, откуда могла.

Мы двинулись дальше, и я увидел второго — этот сидел, прислонившись к бетонному блоку, голова его была откинута назад, рот открыт, а грудь была испачкана черной кровью. Это была засохшая кровь. Глаза тоже черные — все сосуды лопнули. Лицо опухло, и на коже такие же темные пятна.

Гречка прошел мимо него, посветил фонарем в блиндаж.

— Тут трое, — сказал он спокойно. — Тоже все.

Мы шли дальше, и с каждым шагом находили новых.

Еще один лежал на дне окопа в позе зародыша. Скрюченный, руки были прижаты к животу, колени к груди. Я представил, как ему было больно перед смертью. Кровь шла из рвущихся капилляров, из легких, кишечника, почек. Вот он и скрючился, чтобы ему стало хоть немного легче. Это не быстрая смерть.

Был еще один — пытался куда-то ползти. Дополз до бруствера, а под ним была черная засохшая лужа.

Еще один в позе лотоса.

И все в НАТОвской форме. На самом деле они заслужили то, что получили. Пришли на нашу землю за ресурсами и территорией, и им пришлось заплатить за это двумя жидкостями — кровью сыновей и слезами матерей. Вот они сейчас кровью и платили, мать их. У всех нашивки, флаги, еще что-то.

Рис шел впереди и фотографировал на коммуникатор. Гречка осматривался вокруг, заглянул в еще один блиндаж, тоже вышел.

И тут до меня дошло. Я сделал это.

И пускай собаке собачья смерть, но ведь…

Но ведь никто не отпустит меня после того, как я это увидел. Никто и никогда. Либо прикопают, либо посадят куда-нибудь до конца жизни.

Меня скрутило. Я остановился, согнулся и меня чуть не вырвало прямо в противогаз. Я сглотнул — не помогло. Еще раз сглотнул. Гречка стояла комом в горле, я пытался дышать глубже, но помогало не особо.

— Рама, — послышался голос Гречки. — Ты как?

— Нормально, — ответил я. Голос прозвучал как-то издалека. Меня постепенно выбрасывало из собственного тела.

Деперсонализация и дереализация. Да, термины помню, что они означают — не помню.

— Не нормально, — сказал Рис, подходя ко мне. — Сядь, отдышись.

Я и сел. На краю окопа, рядом с одним из трупов. Тот лежал в полуметре от меня, и мне в глаза бросилась татуировка. Что-то готическое, причем на немецком языке. Что это немецкий — знаю, а самого языка не знаю, разобрать не смог. Но парень молодой. Может моложе меня.

Потом поднялся и все-таки побрел следом за остальными. Скоро мы остановились возле машин, немецких военных грузовиков «Мерседес».

— Все, — сказал Рис. — Хватит. Я зафиксировал. Все мертвы. Подождем еще немного для верности, и будем эвакуироваться. Пошли, парни.

Они двинулись обратно, в сторону нейтральной полосы, а я остался стоять. Они обратили на это внимание не сразу, но Рис остановился, повернулся ко мне.

— Рама, ты слышал? — спросил он.

— Слышал, — ответил я.

— Идем, — сказал он.

— Я не пойду, — я покачал головой.

Остальные обернулись в мою сторону.

— Что значит не пойду? — спокойно спросил Рис.

— То и значит, — ответил я. — Я туда не пойду. Назад не пойду.

Меня уже трясло, я вспотел, как будто через мои поры каплями выходила душа. Я отчаянно боялся того, что мне придется идти назад. Но при этом голос мой звучал совершенно спокойно. И это был не мой голос.

— Ты охренел? — спокойно спросил Гречка.

— Может быть, — ответил я. — Может быть охренел. Может быть и нет. Но я туда обратно не пойду.

Я сам не понимал, что говорю. Слова шли из меня, как будто их кто-то выталкивал изнутри.

— Рама, — сказал Рис, и в его голосе неожиданно появились участливые нотки, будто он говорил с больным. — Ты не в себе, это понятно, насмотрелся на всякое. У тебя срыв, я вижу. Сейчас мы вернемся назад, на блокпосту медик наш тебя посмотрит, даст каких-нибудь колесиков, и через сутки ты придешь в себя. Поверь мне, я такое видел. Это пройдет.

Он думал, что дело в том, что я увидел трупы. Но нет, я видел их сотни раз до этого. Дело было совсем в другом.

— Не пройдет, — сказал я.

— Пройдет, — он попытался убедить меня.

— Не пройдет, — ответил я.

Мы стояли друг напротив друга, а между нами лежал труп с раскрытым ртом и кровавыми пятнами на нем. Я отчетливо заметил следы черной крови у него на губах.

— Доктор, — сказал Рис еще тише. — Я не хочу с тобой ругаться. Мы все вымотались. Просто пойдем и все.

— Я туда не пойду, потому что меня там прикопают, — сказал я. — Вы меня не отпустите, я слишком много знаю. Я гражданский, и у меня секретки нет. Меня либо закроют на зоне, либо в психушке. Я не дурак, я понимаю.

— Это бред, — сказал Гречка. — Никто тебя не закроет нигде.

— Закроют, — сказал я.

— Не закроют.

— Закроют.

Рис вздохнул и снова заговорил со мной успокаивающим тоном.

— Ладно, — сказал он. — Допустим у тебя есть такие опасения. Это мы решим на блокпосту. Я тебе лично гарантирую, что разговор будет. И если ты не захочешь оставаться, то тебя отпустят. Слово. Ты же знаешь, Платон ко мне прислушивается.

— Слово, — повторил я, вспомнив о том, что они так говорили Жирному.

— Слово, — кивнул он.

Я кивнул.

— Хорошо, идем.

Сделал шаг вслед за ними. Они повернулись, двинулись дальше. Я посмотрел на автомат на своей груди. Тридцать патронов в магазине, переводчик на автоматическом режиме — мы же предполагали, что нам придется стрелять.

Я сделал два шага вперед, а потом поднял автомат, как делал уже сотни раз за последнее время. Схватился левой рукой за тактическую рукоять, навел ствол в спину Риса и нажал на спусковой крючок.

Мир будто замедлился. Автомат задергался в руках, и я видел, как вправо летят золотистые гильзы. Очередь получилась длинной, Риса толкнуло вперед, и он упал. Я перевел ствол на Гречку, который попытался обернуться. Пуля прилетела ему в плечо, потом ниже, в спину, и он рухнул в окоп. Пшенка успел перекувыркнуться в сторону, стал поднимать автомат, и я высадил в него остаток магазина.

А я внезапно почувствовал спокойствие. Даже гудение в голове прекратилось.

Сменил магазин, выбросив пустой на землю, сделал несколько шагов в сторону окопа. Гречка лежал внизу, увидев меня, он дернул рукой, поднял ее перед собой. Я навел на него автомат, выстрелил.

А потом повернулся и пошел через позиции противника в сторону большой земли. Туда, где стояли грузовики «Мерседес». Шел и не оглядывался.

Водить я умел, но не грузовики, хотя в чистом поле разница небольшая. Открыл дверцу, забрался внутрь, закрыл.

Я надавил на кнопку, и двигатель тут же схватился — касательно машин всем и всегда было понятно, что немцы делают вещи. Я врубил передачу, тронулся с места и поехал прочь. Какое-то время ехал между военных построек, где трупы все так же валялись кругом, их было много.

А где-то там позади среди НАТОвцев лежали трое мертвых русских. Но я поступил правильно, не мог не поступить иначе.

Потому что я сделал все для своего выживания.

И был таков.

Набережные Челны, 2025-2026 г.