25

Может, когда он пришёл ко мне, я и была девочкой, но сейчас я совершенно определённо женщина. Я думала, что стану сильнее с годами, как дуб становится толще, а корни его – длиннее, но во многих смыслах я чувствую себя слабее, чем раньше. Если и есть в девичестве своя благодетель, то это убежище грёз. Мы, дети, защищены верой в нереальное. В миг одиночества я могу вернуться во времени и снова представить себя девушкой: босиком я ступаю по траве, в волосах моих – венок из белых цветов и ягод можжевельника. Я могу поверить в рыцарей и героев, в спасителей со сладкими речами и чистыми сердцами. Я прячусь в этих грёзах. Я с охотой ныряю в воды воображения. Но когда я возвращаюсь, когда против моей воли меня выбрасывает на берег, как русалку в рыбацких сетях, я снова обездолена. Взрослая жизнь не оставила мне укрытий.

Из дневника Ангарад Мирддин, 199 год от Н.

Дыхание Эффи успокоилось, и Престон смог поднять её на ноги. Тело было вялое и непослушное. В горле першило, щёки жгло от слёз. Ресницы слиплись острыми лезвиями, и она вздрагивала каждый раз, когда моргала.

Лото, Мэйзи и Рия молча смотрели на неё с несколько испуганными лицами. Эффи взглянула на Рию, и у неё разбилось сердце. Рия напоминала раненого зверька, который ещё не до конца поверил, что пуля пронзила его сердце.

Эффи не могла перенести этого: снова она кому-то навредила, снова что-то испортила и сломала. Она отвернулась и молча пошла за Престоном в спальню.

Внутри Престон оставил её и подошёл посмотреть на склянки с лекарствами на комоде. Обе были полны на четверть, и в общем-то не было причин для беспокойства – вот только Эффи уже дошла до того уровня, на котором ей требовалось три таблетки, порой четыре, только чтобы заснуть. Такими темпами таблетки у неё закончатся меньше, чем через неделю.

Престон взял бутылочку, перевернул, хмурясь.

– У тебя есть номер врача в Дрейфене?

Эффи покачала головой:

– Нет, я… я никогда сама не звонила. Звонила мама, дедушка или бабушка.

Эффи видела, что Престон очень старается следить за выражением своего лица, не допускать на него тревогу. Но она услышала, как он тихо вздохнул.

– Тогда, может, позвонишь им? – спросил он. – Они наберут врачу…

– Нет! – На глаза вновь навернулись слёзы, в горле снова встала комом паника. – Я не могу, я не могу говорить с бабушкой, с дедушкой, с мамой… они будут ругаться. Они скажут, что это безответственно с моей стороны – допустить, чтобы всё зашло так далеко…

Эффи умолкла, в голове всё плыло от внезапного изнеможения. Если она при Престоне не может держать себя в руках, то перед семьёй точно не сможет притвориться. Они сразу поймут, какой она стала жалкой.

– Что – безответственно, попросить их всего об одной услуге? – со злостью спросил Престон. – Ты никогда ни о чём их не просила, Эффи. Ни разу. Это просто абсурдно.

– Но они так и подумают.

Она так устала, слишком устала для дальнейших объяснений. А даже найдись у неё силы, что сказать? Престон никогда бы этого не понял. Его семья любила его. Его мама никогда бы не оставила его на холоде. Эта стена между ними казалась реальной, осязаемой, как стекло, будто можно прижать к ней ладони, но пробиться не получится.

Престон недовольно вздохнул. Эффи нечасто видела его таким откровенно рассерженным. Пусть даже он злился за неё, это всё равно нервировало.

Тут, будто почуяв, что нужно взять себя в руки, словно он прочитал её мысли, Престон закрыл глаза, сжал пальцами переносицу – всё так же без очков – и сказал:

– Давай я попробую позвонить.

– Что?

– Что, если я им позвоню? – Престон с внезапной решимостью посмотрел на Эффи. – Просто объясню ситуацию. Так будет проще?

– Ну… – Эффи сглотнула. – Наверное.

– Ну и хорошо, – сказал Престон с облегчением, которое явственно сквозило в голосе и виднелось на лице. – Пошли.

Эффи отправилась следом за ним на холод, к телефонной будке, стеклянные панели которой затянул мороз. Дыхание вырывалось изо рта белыми облаками, волосы ещё не просохли, и Эффи замёрзла. Стуча зубами, спрятав руки в карманы, она продиктовала Престону номер бабушки и дедушки.

Эффи надеялась, что ответит дед. Он вряд ли стал бы ругаться или отчитывать её. Человек довольно холодный, отстранённый, он бы наверняка просто недовольно покачал головой и отдал приказ секретарше. Это было лучше, чем бабушка, которая не отпустила бы её без выволочки.

И оба они были лучше, чем мать.

В маленькой будке Эффи хорошо слышала гудки и статическое потрескивание на том конце, хотя трубку держал Престон. Звонок прошёл раз, другой. Третий. И тут…

– Алло?

Мать.

– Алло, миз Сэйр?

– Кто это? – с нескрываемым раздражением спросила мама. На часах было около четверти девятого, а значит, она уже выпила стакан-другой джина. Эффи стало не по себе; хуже времени для того, чтобы беспокоить мать, было не найти.

– Это Престон… Престон Элори. Мы с вашей дочерью…

– Встречаетесь? – закончила за него мать.

– Ну да. – Престон так вцепился в трубку, что побелели костяшки. – Рад зн…

– Что там опять натворила Эффи?

Престон застыл, втянув голову в плечи. Он чуть отвернулся от Эффи, так что ей не было видно его лица. Но она услышала плохо сдерживаемое раздражение, с каким он произнёс:

– Ничего. Она ничего не сделала. Ей просто нужен рецепт на лекарства.

Мать Эффи тяжело вздохнула так, что в трубке затрещало. Может, недовольство Престона было слишком заметно. У Эффи всё внутри скрутилось. Если мать откажет…

– Надо думать, теперь уже дело безотлагательное? – Мама раздражённо протянула последнее слово. – Потому что ей не хватило смекалки позвонить раньше… – Пауза. – Как она?

Престон бросил на Эффи долгий взгляд. Эффи примёрзла к месту.

– Всё хорошо, – наконец ответил Престон. – Ей просто нужен рецепт. Не могли бы вы позвонить доктору, пожалуйста, или дать номер мне, чтобы я…

– Послушай, – перебила его мать Эффи. – Я вижу, она тебе дорога. Очень мило с твоей стороны. Но Эффи нужно научиться самой о себе заботиться. Самой. Несправедливо, что ты взвалил на себя эту обузу. Ты и так сделал достаточно. Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь. Что сможешь спасти её.

Престон ничего не ответил. Он молчал так долго, что Эффи забеспокоилась, как бы мать не издала ещё один полный отвращения вздох и не повесила трубку, но не слышала характерного щелчка. Единственным звуком был шум ветра, бьющего в стекло содрогающейся телефонной будки. Мокрые волосы Эффи замерзали на морозе, крошечные кристаллики льда напоминали капли росы на траве поутру.

Эффи вспомнила, каково это – так сильно мёрзнуть. Вспомнила, как сидела на берегу реки, глядя на пальцы, которые всё краснели и краснели. Боль тогда приглушалась шоком и смутным, детским пониманием мира. Она думала тогда, что мама вот-вот вернётся.

И Эффи вспомнила тот миг, когда поняла, что мама не придёт. Она оторвала взгляд от немеющих пальцев, посмотрела на тёмную неспокойную воду, сверкающую в лунном свете, как змеиный хвост. Она хотела, чтобы её спас кто-нибудь другой, и он явился, и его костяная корона вознеслась над волнами. Он протянул руку – к ней.

Эффи крепко зажмурилась, будто так могла снова убедить себя поверить. Будто могла силой воли вернуть себе Короля фейри. Но когда она открыла глаза, с ней был лишь Престон, добела сжимающий телефонную трубку.

– Просто дайте мне номер, пожалуйста, – со стылой горечью сказал он. – И я больше вас не побеспокою.

Мать что-то ответила, но Эффи уже не разбирала слов. Уши будто заложило; она слышала белый шум, будто мир вокруг тонул, и она была недосягаема для него.

«Освободи меня, – писала Антония, и, если бы Эффи смогла заговорить, она сказала бы то же самое. – Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?»

За стенками телефонной будки всё выл, выл ветер.