24

«Нейриада» заставляет нас мыслить категориями, которые можно счесть примитивными: если король хороший, то страна будет процветать; подвиг всегда вознаграждается, а предательство наказывается; не бывает героев, которые уклоняются от обязанностей или проигрывают сражения. Почему так? Потому что так всегда было. Почему это обязательно правда? Потому что мы, читатели, хотим, чтобы это было правдой. Наша вера в справедливый, идеальный мир даёт нам силы выжить в совершенно ином мире.

Введение в «Ранние работы Аньюрина Сказителя» в переводе Э. А. Лоуса, 96 год от Н.

Зимой дни короткие, поэтому, когда Престон и Лото дошли до закрытого уже музея, солнце садилось, тени удлинялись, зыбко лился свет. Ветер поднимал с тротуаров нападавший за день снег, и он танцевал и кружился в воздухе белыми искорками во тьме. Брусчатка была скользкая и такая чёрная, что Престон видел в камнях своё отражение, нечёткое и неузнаваемое.

Вокруг толпами сновали горожане – пожилые господа в цилиндрах, женщины в лисьих манто, студенты в форме, все с суровыми лицами и облаками пара, вырывающимися изо рта. Люди из Каэр-Иселя казались Престону совершенно иными созданиями. Он на миг ощутил не себя чужаком в их мире, а наоборот, их – в своём.

Шов между реальным и непознанным расходился.

Лото не дал ему зависнуть в этих размышлениях.

– Тут есть боковой вход? – спросил он, когда они подошли к Музею Спящих. – Или просто вломимся через главный как завоеватели?

– Нет, тут есть боковой. – Престон нащупал в кармане ключ, они подошли к дверце, и у него сильнее застучало сердце.

«Мы не делаем ничего противозаконного, – напомнил он себе. – Технически». Куратор по своей воле дал ключ мастеру Госсе. А дальше – по крайней мере, такова будет версия для полиции – мастер Госсе по своей воле отдал его Престону. Вопрос был не только в долге профессора, но ещё и в том, что ему не захочется позориться, признавая, что его студент вот так запросто выкрал у него ключ. Одно он знал о мастере Госсе твёрдо: эго у него было чудовищное.

Престон сунул ключ в замок, повернул, толкнул дверь. Она открылась беззвучно.

Длинный полутёмный коридор был таким же, каким его запомнил с прошлого визита с мастером Госсе Престон. Он двинулся вперёд, Лото за ним, удивительно неуверенно для себя.

– Полагаю, у тебя есть план на случай, если мы встретим ночного сторожа, – тихо сказал он.

– Конечно, – ответил Престон с уверенностью, которой не ощущал. – Просто объясним, что нас отправил сюда мастер Госсе. Я встречался с куратором, Сомервеллом, так что…

Лото поморщился.

– Не то чтобы я сомневался в твоих дипломатических навыках и самообладании, но давай надеяться, что до этого не дойдёт.

«Самообладание, ага». У Престона так тряслись руки, что ему пришлось спрятать ключ в карман, чтобы не выронить.

Какое-то время они шли молча, пока не добрались до двери слева. В окошко Престон видел кафедру, на которой хранился оригинал «Нейриады».

– Погоди, – вдруг сказал он. – Давай посмотрим…

Он собирался отправиться прямо в зал Спящих, но что-то внутри него, что-то больше случайного любопытства, остановило его. Рукопись будто сама излучала некую энергию, тихий гул, как электрические провода. Эта энергия взывала к Престону, как напев сирены.

И поэтому он открыл дверь, оставив Лото за спиной.

В комнате была одна лишь эта кафедра, позорно стоящая на пыльном линолеуме. Престон подошёл, чувствуя, как колотится сердце. «Это не для меня, – вдруг с глубокой горечью подумал он. – Я не отсюда».

Но так ли это? Кровь, что пела в ответ «Нейриаде», была настолько же ллирийской, насколько аргантийской. Он был ребёнком своей матери не меньше, чем сыном своего отца. И потому он не медлил, не останавливался, пока не оказался прямо перед кафедрой, глядя на книгу через защитное стекло.

«Нейриада» лежала открытой, страницы, покрытые пятнами от воды, пожелтели, чернила выцвели и кое-где стали почти нечитаемы. Престон всмотрелся, прищурившись. Он умел читать на староллирийском, но строчки слипались воедино, между словами почти не было пробелов, а барочные украшения делали текст почти нечитаемым. Да и очки бы Престону не помешали.

Лото тоже всматривался через его плечо.

– Надо было внимательнее слушать на уроках языка. Ничего не могу разобрать.

Так что Престон склонился ещё ниже, практически прижимаясь носом к стеклу. Рукопись была открыта на первой странице; он, по крайней мере, разбирал знаменитые первые строки «Нейриады».

Узрите! Вот подвиги славныеПоследнего короля Ллира, Что сушу у волн отстоял, Подобно копью, что врагов поражает, Боролся он с Наводненьем, Боролся и с дикими ордами, Что власти его угрожали.

Престон едва не сел на пол от удивления. Это были не те слова, которые он читал сотню раз – не совсем те же. Что случилось с последней строчкой? С той, которая описывала врагов короля, «что молвят подобно демону Анку»? С той, которая утверждала, что Аргант, без сомнения, злейший, древнейший соперник? И если уж на то пошло, во второй строке тоже не было никаких указаний на Ллир. Престон помнил, что в этой строке было сказано про «последнего короля Ллира».

– Я схожу с ума? – спросил Престон вслух. – Лото, смотри… слова не те.

Он подвёл друга к кафедре поближе, и тот кое-как разобрал буквы. Даже Лото, конечно, знал эти строки. Их вбивали в голову каждого ллирийского ребёнка с тех пор, как они учились читать. У Лото, разумеется, не было эйдетической памяти Престона, но всё равно. Это были, вероятно, самые знаменитые литературные строки в истории Ллира.

Ллира ли?

Лото долго всматривался, хмурясь, потом выпрямился. Лицо его посерело.

– Что за хрень, Элори.

– Полная хрень.

Ругательство ощущалось на языке странно. Престон никогда не ругался – по крайней мере, никогда не ругалась его прежняя версия. Нынешняя же…

Повисло ледяное молчание. Словно кто-то открыл окно, впуская холодный ветер с улицы. Но окон не было. Комната была маленькая, закрытая, как гробница.

– Не нравится мне всё это, – нервно поёрзал Лото. – Может, просто пойдём…

– Нет, – резко ответил Престон. – Мне нужно ещё кое-что посмотреть.

Так что Лото, изрядно поколебавшись, вышел вслед за ним в тускло освещённый коридор. Он привёл их прямо в зал Спящих. Там тоже было холодно, и у Престона мурашки побежали по шее.

«Просим вас вести себя тихо. Не нужно беспокоить Спящих раньше времени, а то встанут не с той ноги!»

Не дрогнув, Престон прошёл вдоль круга гробов и дошёл до Аньюрина. На Мирддина, как и на остальных Спящих, он даже не взглянул. Он смотрел только на Сказителя в отделанных золотом одеждах, с рукавами, скрывающими руки до кончиков пальцев. Подойдя ближе, он взглянул прямо на посмертную маску менестреля. На ней не было никакого выражения, ничего, кроме игры воображения. В зависимости от смотрящего Сказитель мог показаться как умиротворённым, так и надменным.

Престон уже ожидал этого, поэтому вовсе не удивился, когда услышал воображаемые колокола.

– Что мне полагается увидеть? – прошептал Лото.

– Дело не в том, что можно увидеть, а в том, что увидеть нельзя, – ответил Престон.

Вышло как песня – таинственная, зловещая. Престон сам не знал, почему заговорил в таком тоне. Слова будто сами вырвались изо рта уже готовыми.

Правила музея запрещали это, и Престон чувствовал себя почти святотатцем, опуская обе ладони на гроб Аньюрина. Он почти ожидал, что его ударит током, что завоет тревога. Но ничего не случилось. Никаких звуков, кроме сопения Лото.

Стекло было холодным как лёд и столь же хрупким. У Престона бешено колотилось сердце. А потом, вспомнив об Эффи – о ней в потайной комнате за книжным шкафом Янто, где они нашли дневник Мирддина, – он изо всех сил ударил кулаком.

Стекло разбилось.

– Престон!

Это было невероятно. Стекло не должно было биться так легко: эти тела были величайшим сокровищем Ллира, дороже любого золота. Но стекло буквально разлетелось под его кулаком.

– Блин, блин, блин, блин… – причитал Лото.

Но Престон не обернулся. Вместо этого он потянулся дрожащими пальцами к телу Аньюрина. Оглушительно звенели колокола.

Он поднял с лица Аньюрина маску. Только… только не было никакого лица. Не было даже голого черепа, хрупкого и полупрозрачного от старости. Ничего не было, только темнота, пустота там, где должно было лежать тело.

Престон не успел даже удивиться, как взвыла сирена.

Лото схватил его за руку и потащил обратно в тёмный коридор. Престон, спотыкаясь, побежал. Сирена звенела так громко, что в ней тонули колокола, а сердце стучало ещё громче, панический грохот крови в ушах. Престон пытался не отстать от Лото, в котором, несмотря на всё курение и пьянство, никуда не делись юные годы, проведённые на поле для регби, но оба они всё-таки добежали до двери, не встретив охранника. Лото толкнул дверь, и они вырвались, тяжело дыша, на тротуар, в холодную ночь.

– Блин, – пыхтел Лото. Он согнулся, упираясь руками в колени, плечи его так и ходили вверх-вниз. – Видели нас?

– Нет, – выдохнул Престон. В адреналиновом угаре он не чувствовал холода. – Всё… всё нормально.

Конечно, пока охрана не нашла разбитый гроб и не сняла с маски Аньюрина отпечатки пальцев. Но разум Престона не давал ему думать об этом. Он до сих пор осмысливал то, что увидел: пустота за маской, никакого тела. Чем набили одежду, чтобы придать видимость спящего тела, Престон не знал. Знал только, что Аньюрина Сказителя – во всех смыслах – больше нет.

Они с Лото молча пошли в общежитие, тяжело дыша. Только у двери общежития Эффи Лото вдруг остановился и повернулся к Престону.

– Ты же видел, да? – спросил Лото. Взял Престона за плечо, сдавил. – Ты же видел… что там ничего не было.

Престон кивнул, чувствуя, как сдавило горло.

– Это не галлюцинация. Это не сон.

В этом Престон не был так уверен. Грань между этим миром и миром подводным рухнула, как волнорез под неустанным напором волн. Но если Лото тоже видел, значит, это всё взаправду. Разве может у двух человек быть одна и та же галлюцинация?

– И что это значит? – продолжал Лото. – Что всё – ложь? Что каждый Спящий – просто тряпки в хрупком гробу? Они выглядели вполне убедительно, похоже на трупы.

– Я не знаю, – вздохнул Престон.

Он снова ощущал себя так, будто подобрался к разгадке, но упускает нечто важное. Был в этом пазле ещё один кусочек. Но он не понимал даже, куда смотреть.

– Блин, – покачал головой Лото. – Ну, ладно, чего стоять снаружи. Холодина.

Но Престон не спешил. Он всё никак не мог отдышаться, а что ещё хуже – едва не плакал. В голове метались панические мысли, и он не сомневался, что весь раздрай отражается на лице. Он опустил взгляд – пальцы дрожали.

Нельзя было возвращаться к Эффи вот так. Меньше всего ей нужно видеть его вот таким: взбудораженным, лихорадочным, полуотчаявшимся. Ей и своих проблем хватало.

– Погоди, – сказал Престон, едва справившись с голосом. – Давай… постоим.

Лото помялся. Взглянул Престону в глаза. И несмотря на все его недостатки, в одном его нельзя было обвинить: порой Ланселот Грей точно понимал, что нужно делать. Потому что он не стал ничего говорить; он просто опустил руку на плечо Престона. Сжал, и они оба постояли в тишине, в усеянной звёздами тьме, в круговерти снежинок. Рука Лото была тёплая и твёрдая. Престон глубоко вздохнул.

– Ладно, – наконец сказал он, выпрямляясь во весь рост. – Пойдём.

Лото ещё помедлил, потом убрал руку с плеча Престона. Снежинки нежно усеяли его тёмные волосы, взгляд был уверенный, почти безмятежный. Именно это и требовалось Престону. Он жалел только, что нет сил выразить свою признательность. Но как он ни любил литературу и язык, слова в последнее время, кажется, начали подводить его. Так что он просто молча повернулся к дверям.

Они вместе вошли и поднялись по лестнице в комнаты Рии и Эффи на втором этаже. Было бы умнее взять ключ, но они не подумали, так что пришлось стучать. Престон вяло коснулся костяшками двери. Он очень, очень устал.

Дверь открыла Мэйзи, всё так же недовольно поджав губы. Престон ни разу не видел, чтобы она улыбалась. Но теперь в её взгляде было что-то почти испуганное, некая искорка тревоги в серо-голубых глазах.

– Что? – спросил Престон. – Что случилось?

Не успела Мэйзи ответить, как он сам всё услышал. Издалека, но не перепутаешь. Тихо плакала Эффи.

Не заботясь о приличиях, Престон протиснулся мимо Мэйзи и бросился по коридору. Эффи всё так же сидела на кухне с Рией, на том же месте, где он её оставил, а Рия всё так же держала её за руку. Только Эффи сжалась в комочек, подтянув к груди колени и уткнувшись подбородком в ямку между ними, а по щекам у неё лились слёзы.

– Всё хорошо, – говорила Рия. – Ну правда, не конец света.

Эффи заметила в дверях Престона, подняла голову. У неё горели щёки, зелёные глаза стали только ярче от слёз. В них не было ни следа той пугающей пустоты, которую он замечал раньше. Вместо этого взгляд был встревоженный и напуганный.

Престон подошёл, чувствуя, как растёт страх в нём самом.

– Эффи, что случилось?

– Они кончились. – Протянулись новые блестящие дорожки слёз. – Мои таблетки, снотворное. Ну… почти кончились. Я такая дура. Только что поняла.

Престон сморгнул.

– А… Ну, ничего страшного. Купишь ещё…

Эффи резко, неожиданно вскочила, практически взорвалась. Рия отшатнулась от неожиданности.

– Не могу! – закричала Эффи. – Я не знаю как! Дедушка всегда ходил за рецептом. К моему врачу в Дрейфене. Тут, в Каэр-Иселе, у меня нет врача. Я без них не засну. Не знаю, что делать…

Она громко расплакалась, но это слово не описывало происходящее. Она рвано, с трудом втягивала воздух, давилась всхлипами, всем телом содрогаясь от рыданий. Очень быстро она дошла до точки, когда Престон забеспокоился, сможет ли она набрать достаточно воздуха со следующим вдохом.

На миг он просто застыл на месте. Он не мог думать, даже паника проходила его насквозь, как ветер сквозь сухие листья. Он не знал, что делать.

Всё, что он смог – это подойти и обнять Эффи. Это оказалось неожиданно трудно: она вся застыла и напряглась от отчаяния. Престон будто обнимал мраморную статую. Она неудержимо плакала, пряча лицо у него на груди, пока слёзы не пропитали рубашку. Время текло медленно, каждая секунда – агония. И наконец – наконец-то – Эффи обмякла.

Престон опустился на пол, не разжимая объятий. Её рыдания сменялись всхлипами. Престон молча обнимал её, одной рукой поддерживая затылок, а другой обхватив за талию.

Лото подошёл и встал в дверях. Молча посмотрел на них, побледнел. Мэйзи выглядела очень сурово, она тоже ничего не говорила, но у неё слегка дрожал подбородок. А Рия – вечно неунывающая, вечно весёлая Рия – без слов смотрела, сидя на стуле, и казалось, что она тоже вот-вот расплачется.