Сотня лет прошла с тех пор,

как Чума опустошила

все окрестные селенья —

даже королей усадьбы

заросли дремучим лесом.

Как-то Гудбранн Медвежатник

в лес отправился на ловлю —

шкур да мяса раздобыть.

И в чащобе ненароком

не на ту свернул дорожку,

по какой ходил всегда.

Нешто бес его морочит?

То туда, а то обратно,

круг за кругом ходит Гудбранн —

а дороги нет как нет!

«Вот и след мой на траве, —

думает в сердцах охотник, —

Ты ж в медвежьей шкуре черт!»

А людей тут нет —

откуда?

Вот представьте: бор дремучий

пораскинулся на мили,

ельник черный, крона к кроне,

ствол к стволу, и все похожи.

Ни людской, ни скотьей стежки —

легче выберется вошь

из густой лохматой шубы,

мыслит Гудбранн про себя.

Что, охотник, делать станешь?

Успокойся-ка чуток —

так-то всяко будет лучше,

чем без толку чертыхаться

и с ума сходить, — тем паче

что никто тебя не видит.

Мыслит Гудбранн про себя:

«Рано ль, поздно ль, как-нибудь

а покажется дорога».

Только времечко идет —

а кругом все лес дремучий,

ни просвета меж стволов.

Вдруг — хвала тебе, Создатель! —

перед самым перед носом

избы встали чередой —

да большущие, чудные:

стены из огромных бревен

покосились, почернели.

Между ними — дикий лес,

к стенам елки подступают,

крыши мохом поросли,

а на нем растут березки.

Уж не хюльдра[5] тут живет?

Гудбранна продрал мороз!

Тотчас он себе поклялся,

что не станет пить ни капли,

не возьмет куска у хюльдры,

пусть хоть мед ему подносит

или пряников мешок.

Но и хюльдры-то не видно —

ни в дверях, ни за окошком.

И ни шороха, ни звука —

ни одной живой души.

Может, кто внутри остался

или след какой оставил,

мыслит Гудбранн

и берется за засов.

Все внутри покрыто пылью,

складки черной паутины

с балок свесились на стены,

на поломанный хомут,

на истлевшую рубаху,

всю изъеденную молью.

Медный чайник на плите

стал от старости зеленым,

а по лавкам и столам —

где клубки, где веретена,

где еще какая рухлядь.

Глянешь — оторопь берет!

А страшней того — зловонье,

спертый за столетья воздух.

К потолку, в чердачный лаз

кто-то лесенку приставил —

Гудбранн лезет поглядеть.

Как же взвыли — Святый боже! —

пересохшие ступени

под ногою осторожной.

Глянул Гудбранн на чердак —

тут уж зубы застучали!

По стенáм стоят полати,

рублены из цельных бревен,

а на них лежат, оскалясь,

человечьи костяки.

И кишмя кишат мышами!

Чуть завидя человека,

мыши устремились вниз,

тучей облепили плечи

и по лестнице стекли.

Натерпелся Гудбранн страху —

тут бы всякий напугался, —

но что было, то прошло.

После он ходил по дому,

оглядел все закоулки

и, смекнув, что стоит хутор

шкуры зверя подороже,

он свое на стенке имя

топором насек и знак.

Раз пошла тебе удача,

так она во всем подвалит,

все наладится само.

Так и с Гудбранном случилось:

как пустился он домой —

так сама нашлась тропинка,

прямиком сквозь лес дремучий

вывела его к жилью.

Чтоб дорогу не забыть,

на стволах он ставил метки

и опять туда пришел,

лес расчистил на подворье,

избы старые поправил —

старый хутор стал как новый —

да названья только нет.

«Тут мышей водилось — страсть! —

так сказал соседям Гудбранн. —

Назову его Мышиным».