Колеса поезда равномерно отстукивали оставшуюся сотню километров до Ленинграда, а Леша, как ни заставлял себя, так толком и не уснул. Едва вздремнув, пробуждался — то ли от резких покачиваний вагона, то ли от мыслей, табуном роившихся в голове в предчувствии скорой встречи с Любой. Кажется, не девять месяцев, а целая вечность прошла после их прощальной ночи в Баграме. Да, они переписывались все это время, пытаясь высказать, передать через бумагу и расстояние свои чувства и симпатии друг к другу. Люба прислала несколько фотографий, сделанных на фоне суровых афганских гор. На них, чуть распрямив в улыбке уголки красивых губ, с развевающимися на ветру светлыми кудряшками, она вопросительно смотрит большими серо-зелеными глазами в объектив, будто спрашивая: «Ну как я тебе такая, нравлюсь?» Леша заметил, что теперь чаще обычного стал выдвигать верхний ящик рабочего стола, чтобы их взгляды на мгновение вновь встретились, навеяв приятные воспоминания. Но виртуальные, заочные сеансы связи не сравнить с личными контактами, когда глаза в глаза, перед собой видишь любимого человека и слышишь его дыхание, по взгляду, мимике лица, тембру голоса улавливаешь настроение, чувствуешь, насколько он тебе дорог и близок. Не случайно великий Антуан де Сент-Экзюпери именно живое человеческое общение, а не виртуальное, называл настоящей роскошью.

На старейший Витебский вокзал России, когда-то называвшийся Царскосельским, поезд прибыл утром точно по расписанию. Стройную фигурку Любы, в голубеньком платьице мелькнувшую в толпе встречавших, Леша увидел в окно, и его сердце встрепенулось в волнении. Спустя несколько минут они заключили друг друга в объятия, на мгновение позабыв обо всем и обо всех на свете.

— Как ты и просил, я забронировала номер в гостинице, хотя можно было бы сэкономить деньги и остановиться у нас. О твоем приезде сказала маме с папой, они ответили, что гостям всегда рады, — прощебетала Люба.

Поначалу Леша хотел познакомиться с родителями, ближе узнать их, но уже перед самым отъездом засомневался, стоит ли это делать. Да и как он, женатый мужчина, представится хлебосольным хозяевам — ухажером-ловеласом, любовником дочери?

— А ночью у вас в самом деле светло как днем? — спросил Алексей, переводя разговор в другую плоскость.

— Почти. Сегодня сам увидишь, если не уснешь. Но сомкнуть глаз я тебе точно не дам! — игриво пообещала Люба, находившаяся в радостном возбуждении. — И потом, должна же я выполнить просьбу нашего общего знакомого Александра Розенбаума показать тебе Ленинград. В белые ночи, когда солнце светит 19 часов, а после заката ненадолго и лишь на самую малость опускается за горизонт, он особенно прекрасен! После полуночи город до неузнаваемости преображается, его окутывает светло-розовый сумрак, из-за чего серые каменные здания кажутся цветными и, словно в сказке, оживают. Возникает ощущение, что происходит смещение пространства и времени. Впрочем, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Быстро заселившись в гостиницу, Леша с Любой отправились на завтрак. Впереди у них был самый длинный день в году и самая романтичная белая ночь в одном из красивейших европейских городов, построенном на островах и болотах царем-реформатором Петром I.

В Питере Разумков был впервые. После Минска, по-своему привлекательного, но, увы, небогатого на шедевры всемирной архитектуры и зодчества, исторические здания и великолепные памятники старины, Ленинград казался эталоном градостроительства, роскошным музеем под открытым небом, в котором нужно жить, чтобы по-настоящему узнать и ощутить его дыхание, ритм, запахи. Двух выходных дней совершенно недостаточно для этого.

Алексей и Люба растворились в нескончаемом людском потоке на шумном Невском проспекте, растянувшемся на четыре с лишним километра от Дворцовой площади до Александро-Невской лавры. Кстати, в честь нее, а не реки, как думают многие, и назван главный проспект Петербурга.

Люба, влюбленная в свой город, почти как профессиональный экскурсовод знала его историю и основные достопримечательности, о которых с удовольствием рассказывала Леше.

— Первое в России уличное освещение появилось именно на Невском, еще при Петре в 1723 году здесь установили масляные фонари, а позже, в конце XIX века, их заменило электрическое освещение. Общественный транспорт тоже здесь возник осенним днем 1907 года, когда с Невского, вызывая небывалый интерес и восторг у прохожих, отправился в свой первый маршрут трамвай, а затем и автобус.

Что ни дом на Невском — то памятник истории и образец архитектуры великих зодчих своего времени: Росси, Растрелли, Трезини и других. Созерцать их гениальные творения — наслаждение для глаз.

Чуть подустав, они заглянули в «Литературное кафе», куда выпить чашечку ароматного кофе заходили ныне всемирно известные Пушкин, Достоевский, Лермонтов.

— Когда прославишься на творческом поприще, глядишь, и твое имя увековечат для потомков скромной табличкой: «Здесь был Алексей Разумков с подругой», — не сдержавшись, прыснула со смеху от собственной шутки Люба.

«А ее ничуть не изменил Афган, все такая же веселая, остроумная говорунья, с которой легко, просто и интересно», — подумал Леша, улыбнувшись в ответ.

Чтобы увидеть город с воды, Люба предложила совершить прогулку на катере. Им повезло: уже через полчаса от причала Невы отправлялся небольшой кораблик в сторону Финского залива. С верхней палубы открывался фантастический вид на исторический центр с величественным Зимним дворцом, Академией художеств, Адмиралтейством, Исаакиевским собором, справа по ходу возник легендарный крейсер-музей «Аврора» на вечной стоянке, Петропавловская крепость, день основания которой, 27 мая 1703 года, считается днем рождения Санкт-Петербурга.

Лешин ФЭД, едва не проданный за бесценок на афганском базаре, в знак благодарности исправно запечатлевал на черно-белую пленку галерею красочных мгновений. Удачным кадрам как нельзя лучше способствовала погода, не пожалевшая солнечного света и тепла. Легкий встречный ветерок, как умелый массажист, расслаблял мышцы и кожу лица, делая нахождение на палубе особо приятным. Дышалось неимоверно легко, свободно, хотелось бесконечно впитывать всеми порами этот головокружительный бриз. Притихшая, доверчиво прильнувшая к его груди Люба испытывала такое же благостное настроение, когда весь окружающий мир кажется безобидным ребенком, которого хочется обнять, приголубить. Наверное, это и есть счастье, негромкое, скромное, оно живет не в сказочных замках и мечтах, а в таких вот запоминающихся моментах, когда тебе так хорошо, что торжествующая душа, не знающая куда деться от восторга, готова вознестись к небу.

Катер ускорил ход, удаляясь от города, и вскоре перед ними открылась водная гладь Финского залива. Здесь, на бескрайних просторах, по-хозяйски разгулялся ничем не сдерживаемый ветер. Он и темно-свинцовых туч, бесцеремонно закрывших солнце, невесть откуда нагнал. Алексей сильно удивился столь резким переменам погоды, а Люба, коренная ленинградка, к таким сюрпризам была готова, предусмотрительно захватив зонтик. Правда, при сильных порывах ветра, да еще когда полило как из ведра, он оказался малопригодным.

— Давай вниз! — скомандовал Алексей, и вместе с другими участниками экскурсии они ринулись в пассажирский салон.

Увидев, что платье Любы слегка промокло, Разумков, как и подобает джентльмену, накинул свой пиджак на ее чуть озябшие плечи, за что удостоился благодарности в виде улыбки. Но не столько от нее, сколько от случайного прикосновения к молодому женскому телу пробудилось мужское желание.

Всю обратную дорогу они провели внизу, под крышей, несмотря на то, что погода вновь поменялась, а из-за туч выглянуло солнце. Щедро посылая чуть раскосые лучи на землю, оно словно извинялось перед людьми за свое временное отсутствие и причиненные в связи с этим неудобства.

После сытного обеда в кафе прогулялись по живописной набережной, одним из украшений которой были мосты. Оказывается, их около восьми сотен: вдвое больше, чем в итальянской Венеции, с которой нередко сравнивают город на Неве.

— Леша, а хочешь увидеть, как разводят мосты?

— Конечно.

— Тогда придем сюда ближе к полуночи. Незабываемое зрелище гарантировано, а в первый раз это еще и очень романтично.

Люба точно предсказала: Алексея весьма впечатлило, когда в ночных полу-сумерках исполинские «крылья» Троицкого моста (а от него отличный вид на Стрелку Васильевского острова и семь других переправ) зашевелились и стали медленно подниматься, будто большие диковинные птицы со светящимся опереньем. «Вау!» — вырвалось восторженное у стоявших рядом приезжих девчушек. Оказывается, как мало нужно для счастья, которое действительно живет в моментах: надо лишь в полночь прийти на набережную Невы, и желательно не одному, а с близкими друзьями или любимым человеком.

После полуночи, когда мосты открыли водную гавань Невы для прохода грузовых барж, с неба, как диверсант, опустился плотный сизо-серый занавес-туман, вмиг пленив засыпавший город, размыв его границы, смазав очертания домов, парков, погрузив все вокруг в полумрак и полусвет. Алексей и Люба, очарованные волшебством белой ночи, неспешно бродили по тихим питерским улочкам и старым таинственным дворикам-колодцам, наслаждаясь уединенным общением.

Перед рассветом они оказались в месте, известном всем городским женихам и невестам, куда обычно приезжают свадебные кортежи, — у Поцелуевого автодорожного моста через Мойку. Такое необычное название он получил еще в XVIII веке. Сохранились предания, что в старину на Поцелуевом мосту назначали свидания влюбленные, по каким-то причинам вынужденные скрывать свои чувства. Современные же легенды гласят: если поцеловаться здесь, то семейную пару непременно ждет счастье. А так как мост металлический, неразводной, то и брак будет крепкий, неразлучный.

Правда, не все петербуржцы-ленинградцы верят в красивые мифы, а историки-краеведы и вовсе их опровергают, ссылаясь на архивные документы, указывающие на то, что неподалеку при царе-батюшке находилось питейное заведение «Поцелуй» купца Поцелуева, отсюда и пошло название моста. Но ни Люба, ни тем более Алексей ничего не знали об этом и в поддержку романтической традиции, как полагается влюбленным, скрепили свое пребывание на мосту долгим поцелуем.

Выходные пронеслись незаметно, а в понедельник вечерним поездом Алексей уезжал в Минск. Люба пригласила его домой, на обед, сказав, что, кроме согласия, ничего другого не примет, иначе сильно обидится. И в качестве козырного аргумента сообщила:

— Мы будем одни: отец с самого утра на службе, мама на работе. Посмотришь, как я живу.

В полдень такси доставило Алексея по нужному адресу — к современной кирпичной девятиэтажке, расположенной в получасе езды от исторического центра.

— Привет, проходи! — радостно встретила его одетая в маечку и шорты Люба, чмокнув в щечку.

— С кухни доносится убийственный запах домашних пирогов.

— Нюх у вас отменный, товарищ старший лейтенант, и все же уточню: в духовке томится штрудель — мое произведение. А на первое мамин борщ с наваристой курочкой, помню, ты скучал по нему в Афгане.

Прежде чем они сели за обеденный стол, Люба показала Леше квартиру, состоявшую из просторной прихожей со встроенным шкафом-купе и зеркалом на всю стену, а также трех комнат с паркетными полами, обставленных добротной мебелью с дизайнерским вкусом.

— А здесь моя тихая обитель, — Люба пропустила гостя вперед, чтобы он рассмотрел ее гордость — роскошную волнообразную кровать фиолетового цвета с расширенным мягким изголовьем и вмонтированным в него зеркальным панно, визуально расширявшим пространство и добавлявшим в комнате света. Над кроватью возвышался прикрепленный к стенке оригинальный светильник в виде полной луны, поверхность которой состояла из натурального камня, а обрамление было сделано из латуни.

У полуоткрытого окна стоял симпатичный круглый столик с утонченными ножками и большой хрустальной вазой с желтыми розами, а в углу скучало деревянное кресло-качалка. Великолепно и гармонично смотрелись тканевые обои под замшу и декоративная штукатурка, неплохо вписался в интерьер и стильный светлый комод, на котором взгляд привлекали пейзажные рисунки и несколько личных фотографий в витиеватых рамках. В одной из них Леша узнал себя, но никак не отреагировал, а лишь скаламбурил, поделившись общим впечатлением:

— Уютное Синичкино гнездышко.

— Я рада, что тебе оно понравилось, — мило улыбнулась Люба и на правах хозяйки пригласила гостя на кухню, как оказалось, удачно совмещенную с гостиной.

— Убрать стену мамина идея, которую долго «тормозил» папа, он у нас еще тот консерватор. Как, наверное, и большинство мужчин в погонах.

— Любаша, если ты и меня к ретроградам относишь, то зря. Я человек, как ты знаешь, творческий, приветствую все новое, лишь бы оно действительно было лучше старого.

— Ладно, человек творческий, небось уже проголодался. Садись за стол, будем пробовать борщ. На второе котлеты с рисом, потом отведаем моего штруделя к чаю.

Леша пытался протестовать против котлет, мол, перебор, но когда до них дошла очередь, понял, что был неправ: те просто таяли во рту. Вкусным оказался и штрудель.

— Обычно у него яблочная начинка. А я решила поэксперементировать и приготовила с молочно-кремовой: читала, что именно такой штрудель впервые появился в Австро-Венгрии почти триста лет назад. И настолько понравился местным хозяйкам, что со временем стал традиционной выпечкой во многих семьях.

— Я тоже в восторге от господина штруделя, да еще в твоем исполнении, — улыбнувшись, сделал комплимент Леша, распробовав многослойный десерт.

До отправления поезда оставалось несколько часов, и они оба это знали, ощущая скоротечный бег драгоценного времени.

— Помнишь Костю, моего соседа по комнате, которого не дождалась жена? Он уже в Союзе, из Новосибирска прислал приглашение на свадьбу.

— Кто же его новая избранница?

— Ты ее должна знать. Валя, продавщица из военторговского магазина, светленькая такая.

— Помню, добрая, отзывчивая девушка. Косте твоему повезло, да и ей, думаю, тоже.

Люба произнесла это с радостью и вместе с тем с нотками затаенной грустинки в голосе. В комнате установилась неловкая тишина, будто у них закончился словесный запас. Но пополнять его и не требовалось, многое уже сказано. Пришла очередь чувств.

Алексея будто кто-то подтолкнул в спину, вселив уверенность, с которой он и сделал решительный шаг к Любе, заключив ее в крепкие объятия. Она, кажется, только и ждала этого: наполненное страстью молодое тело сразу же откликнулось на нежные прикосновения знакомых рук, поддалось, обмякло, дыхание сбилось и участилось, а маленькое сердечко неистово пульсировало, словно хотело вырваться из груди. Их губы тотчас слились в жадном поцелуе, и начался отсчет другого, неземного времени блаженства, в котором растворились и исчезли все окружавшие их предметы и границы, уступив место сладкой истоме, свободе райского наслаждения друг другом. Казалось, эти минуты заключили сделку с вечностью, но нет, едва пик наваждения миновал, небесные ангелы вернули влюбленную пару с небес на грешную землю, чему была свидетелем симпатичная луна-светильник у изголовья кровати. Люба и Леша вновь стали обычными людьми.

— Который час? Я совершенно потерял счет времени…

Из-за не полностью прикрытых штор в комнату пробивался рассеянный уличный свет, негласно подтверждавший, что еще не вечер.

— Спасибо, любимый, — тихонько прошептали горячие Любины уста, прежде чем вновь встретились с его губами.

Они приехали на вокзал за час до отправления поезда. Все главные слова, казалось, уже произнесены, поэтому в ожидании скорого расставания с тихой грустью вспоминали, как, взявшись за руки, бродили по спящему городу вдвоем, любуясь набережной, разведенными мостами, наслаждаясь необыкновенной романтикой и сказочной красотой белой ночи. И даже малоприятный холодный душ, устроенный капризной питерской погодой во время прогулки на кораблике, воспринимался как увлекательное происшествие и благодать, подаренная небесами. Ничто и никто не смог испортить им три прекрасных июньских дня, проведенных вместе и пролетевших как одно мгновение. Для влюбленных это так мало и так много одновременно!

— Я твой должник, Люба. Так что жду в гости. С удовольствием покажу осенний Минск, в эту пору он особенный. Почему-то уверен, что ты в него влюбишься, как в меня.

— А как же жена?

Впервые в их общении неожиданно всплыла Надя. На мгновение Леше даже привиделась ее фигура, тенью мелькнувшая на перроне.

Алексей вздохнул и, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть Любу, выдавил из себя:

— Буду честен и не стану скрывать, что, может быть, тебе неприятно знать: я люблю жену. Не представляю своей жизни без нее. И без тебя. Вы мне обе очень дороги. Наверное, смешно и нелепо звучит, но, поверь, это правда. Если бы у нас был только военно-полевой роман, он бы там, в Афгане, и закончился. Но мы с тобой сейчас в Питере и, надеюсь, скоро встретимся в Минске, значит, наши чувства живы и никуда не делись.

По громкой связи объявили, что заканчивается посадка на поезд Ленинград — Минск.

— Я тебя тоже люблю, — прошептала Люба, не сводя с него серо-зеленых глаз. В них Леша увидел маленькие слезинки.

— Милая, не надо плакать, мы же лишь на время расстаемся, — он с нежностью обнял ее, поцеловал лицо, глаза, стараясь губами осушить слезы. Затем, улыбнувшись и закинув сумку на плечо, направился к своему вагону.

— До встречи в Минске! — громко повторил Алексей уже из тамбура, помахав напоследок рукой.