В третью или четвертую ночь после отъезда Любе приснился Леша. Загорелый, по-летнему одетый в голубую тельняшку и шорты, он шел по бескрайней степи, приветливо улыбаясь всему, что видел: ласточкам, игриво порхавшим над головой, деревьям с пышными кронами, разгулявшемуся ветру, солнцу, светившему как никогда празднично. И вдруг он исчез, будто сквозь землю провалился. От такого видения она проснулась среди ночи встревоженная и потом почти до рассвета не могла сомкнуть глаз.

Утром рассказала сон подруге по комнате, а та еще больше напугала своими эмоциональными восклицаниями.

— Ой, Любка, не к добру это! Не иначе беда с ним приключилась!

Что плохого могло случиться с Лешкой дома, в окружении семьи, о которой он немного рассказывал? Правда, она тогда еще недовольно подумала: зачем ей знать, какая у него красивая, заботливая и хозяйственная жена, на кого больше похожа дочь, научившаяся самостоятельно ходить. А сейчас те слова вдруг всплыли в памяти вперемешку с тревожными чувствами. Чего она так забеспокоилась, ведь это всего лишь сновидение, фантазии мозга, далекие от реальности. Поразмыслив за завтраком, немного успокоилась. Но какое-то нехорошее предчувствие все же закралось в душу и, как шашель дерево, подтачивало изнутри, пытаясь вывести из равновесия, внушить мысль, что лейтенант Разумков принадлежит отнюдь не ей, а другой женщине, которую он, может быть, как раз в эти минуты на законных основаниях нежно обнимает, целует, ласкает… Люба гнала прочь это неприятное предположение, не желая признаться в том, что это и есть женская ревность. Подобно морским волнам, она то мощно накатывала, то сдавалась и легко уходила, незримо растворяясь в безбрежном пространстве.

Как обычно, в половине девятого они вышли с Наташей из модуля. В отличие от Питера, где до работы многие добираются общественным транспортом да еще с пересадкой, здесь расстояние до нее измерялось всего лишь тремя сотнями неспешных шагов — своего рода утренняя прогулка. Правда, однажды Люба попала впросак: не завела будильник, а подруга посчитала, что у нее отгул за дежурство, и не разбудила. В итоге она проспала до десяти часов, а когда проснулась, то не на шутку испугалась, представив, с каким удовольствием фанат дисциплины и устава ЗАС при всех отчитает ее и вынесет взыскание. Но она, к немалому своему удивлению, ошиблась. Начальник узла связи и слова не проронил, сделав вид, что не заметил ее отсутствия на рабочем месте. Будто она не живой человек, а деревянная табуретка, которую легко, за ненадобностью задвинули под стол и забыли. Такое показное равнодушие, игнорирование подчиненной тоже обижает, но не будешь же в этом признаваться начальнику, перед которым и впрямь провинилась. Поэтому Люба посчитала нужным объяснить свое опоздание, пообещав впредь подобного не допускать.

Работа, точнее, служба на дивизионном узле связи «Панно» (интересно, кто придумал такое непривычное, слишком нежное название для военного лексикона) Любе нравилась. Она быстро вникла в ее специфику, да и аппаратура почти новая, отлажена, ни разу еще не подвела. Коллектив подобрался дружный, пара солдатиков и несколько таких, как она, вольнонаемных девчонок, служащих Советской армии. Если бы еще начальник оказался не человек-сухарь, этакий ходячий робот по прозвищу ЗАС, а более человечный, что ли, мужик, то о чем-то другом было бы даже грешно мечтать.

На Любу он почти сразу положил глаз, хотя сам внешне соответствовал своей фамилии Серов. Природа-матушка, словно заглянув в паспорт, не стала лепить из него красавца, наделила невысоким ростом, заурядной внешностью, начисто лишив каких-либо запоминающихся привлекательных черт лица. Зато в качестве компенсации наградила аналитическим складом ума, тонкой расчетливостью, часто переходящей в хитрость. Эти качества и помогали молодому честолюбивому офицеру успешно строить военную карьеру, быть на хорошем счету у командования. А вот у женщин гарнизона Зиновий Анатольевич Серов, или сокращенно ЗАС (аббревиатура еще расшифровывается как засекреченная аппаратура связи), особым успехом не пользовался.

Правда, в последнее время всегда строгий и собранный капитан Серов стал чаще улыбаться, искал повод пошутить, блеснуть эрудицией: он явно хотел понравиться. И вскоре стало ясно кому — новенькой Любови Синицыной! Но та, кажется, одна ничего не замечала, старалась безукоризненно выполнять свои служебные обязанности.

Однажды в кабинете офицер, как бы ненароком коснувшись стройной девичьей талии, а затем и упругой груди, тихо и вкрадчиво назвал ее Любонькой, осыпав комплиментами. Синицына легонько, но настойчиво убрала мужскую руку и одним холодно-равнодушным взглядом пресекла его плотские устремления. Серов в свое оправдание сказал, что она неправильно его поняла. И больше к Синицыной не приставал, хотя стал относиться строже прежнего, а за малейшую оплошность при всех назидательно отчитывал, как школьный учитель нерадивую двоечницу, видимо, таким образом пытался восстановить уязвленное мужское самолюбие.

Люба все понимала и старалась держать накопившиеся эмоции при себе. Но почти каждодневные придирки по мелочам, казавшиеся зачастую надуманными, несправедливыми, переросли в обиду, прочно засевшую в душе. Разумков вскоре почувствовал, что у Любы какие-то неприятности, и напрямую спросил о них. Тогда она и дала волю чувствам и слезам, рассказав все.

— Я поговорю с ним по-мужски, — пообещал Леша.

— Ты драться с ним собираешься? — встревожилась Люба, и от одной этой мысли ей стало еще хуже.

— Нет, на дуэль вызову, — пытался отшутиться он. — А что, живи мы в девятнадцатом веке, так и случилось бы.

Кое-как успокоив Синицыну, Алексей твердо решил, что уже завтра встретится с ЗАСом и попытается убедить, что он неправ.

— А ты слышала новость: наша редакционная машинистка Аня с Августом, лейтенантом из разведбата, подали документы в наше консульство в Кабуле для регистрации брака?

О том, что отнюдь не платонические отношения двух «А», как сокращенно в досужих разговорах девчонки называли влюбленных Августа и Аню, рано или поздно приведут к свадебному венцу, кажется, никто не сомневался. Но что это произойдет так быстро, уже в начале осени, не предполагали.

Столь скоротечному развитию бурного романа удивилась и Люба.

— Остается только порадоваться за ребят, — со светлой надеждой произнесла она. Потом уточнила: — А это правда, что у Ани от первого брака есть ребенок?

— Да, сын. Говорит, что сильно по нему скучает. Он сейчас на попечении бабушки, ее мамы.

Леша провел Любу до женского общежития, но заходить внутрь в этот раз не стал. Не потому, что боялся лишних сплетен, про их отношения уже и так многие знали, просто ему хотелось уже сегодня вечером объясниться с Серовым, который должен понять, что он третий лишний. И лучше всего переговорить не в служебной, а в домашней обстановке, в модуле.

С ЗАСом они были шапочно знакомы: однажды на совещании в штабе случайно сидели рядом, а когда в редакции перестал работать телефон, то Леша официально к нему обращался с просьбой восстановить связь. Теперь же обстоятельства складывались так, что невольно предстояло ближе узнать друг друга.

— Кто там? Заходите, — раздался приглушенный басок из глубины комнаты, когда Разумков постучал в дверь.

С закинутым через плечо полотенцем, в светлой майке и военных брюках Серов жарил на электроплитке яичницу. Полушутя произнес:

— Вот решил побаловать себя деликатесом, а то приелись уже столовские щи да каша.

Узнав, с какой целью к нему пожаловал гость, Серов от неожиданности многозначительно, в растяжку, с нелепой приставкой произнес:

— Та-а-к-с.

Потом, мысленно все взвесив, язвительно спросил застывшего у порога Алексея:

— Начпо стуканешь? Так я тоже молчать не буду, есть компроматик и на тебя. Думаю, он немало удивится, узнав, как в редакции пускают на внутреннее употребление спирт, предназначенный для полиграфического оборудования.

Такое услышать Разумков не ожидал. «Откуда он знает? Уж не от Любы часом? — промелькнула мысль, но он решительно прогнал ее. — Скорее всего, на понт берет, лишь предполагает».

— Голословные обвинения, как и наветы, анонимки, ни одна инстанция, включая суд, не рассматривает, — как можно спокойнее и четче сказал Алексей. — А чтобы подобное утверждать, надо самому редакционного спирта попробовать. Кстати, насколько знаю, он и на узле связи имеется. Правда, сильно сомневаюсь, что этот почитаемый в народе и армии напиток всегда рационально используется.

Такой словесный бумеранг, похоже, несколько охладил пыл хозяина комнаты, он даже попытался изобразить на лице улыбку.

— Ладно, что мы как бабы базарные… Проходи к столу, посидим, поговорим по-мужски. Ты, как я понял, Любку Синицыну застолбил?

Такой развязный тон не понравился Разумкову, и он сразу возразил:

— Не Любка, а Люба. Да, она нравится мне, поддерживаем дружеские отношения.

— Так ты, оказывается, не только газетчик, но и дипломат! — с наигранным весельем воскликнул Серов. — Ишь как изящно выражаешься. Дружескими отношениями называешь обычный блуд, порочные связи женатого мужчины с девушкой.

При этих словах Леша ощутил прилив крови к лицу, участившееся сердцебиение. Он едва сдержался, чтобы со всего размаха не припечатать кулаком эту самодовольную рожу.

— Жаль, что сейчас нет дуелей, — прошипел Разумков, из последних сил пытаясь совладать с собой.

— А может, к счастью? А то продырявил бы тебе башку на раз-два. А теперь вали отсюда, писака!

Алексей пренебрежительно, как на что-то мелкое, противное, посмотрел на Серова и направился к выходу. Прежде чем открыть дверь, не оборачиваясь, со стальными нотками в голосе предупредил:

— Не оставишь Любу в покое — сильно пожалеешь!

После того разговора Серов сухо посоветовал Синицыной перевестись на армейский узел связи в Кабул. Мол, в случае ее согласия лично походатайствует перед начальством, даст положительную характеристику. Чем вызвано такое предложение, не объяснил, но нетрудно догадаться: уверенных в себе, умеющих за свою честь постоять, он на дух не переносит. Но Люба и тут проявила характер, еще и сыронизировала, заявив, что душой прикипела не только к славному прошлому дивизии, но и ее настоящему, в котором ее все устраивает. А от добра — добра не ищут, как гласит народная пословица.

А может, согласиться перевестись в штаб армии, там, если верить ЗАСу, и должностной оклад повыше. А как же Леша? Они тогда не смогут видеться так часто, как сейчас.

Люба наотрез отвергла вариант с переездом, попутно, не без удовольствия отметив, что к Разумкову и впрямь неравнодушна. Незаметно он стал близким человеком, с которым чувствуешь себя легко, спокойно, будто они двадцать лет знакомы. Кажется, и ему она интересна, но что с того, если Леша женат. Это у афганцев может быть до четырех жен, ислам допускает многоженство. Хотя как-то обсудили деликатную тему с девчонками: вначале посмеялись, а когда уже всерьез заговорили, то с недоумением и легким негодованием отвергли такое узаконенное сожительство. Будь они мусульманками, все равно не согласились бы с кем-то еще делить своего благоверного. И это протестовал не женский эгоизм, а естественное, природой данное желание любить и быть любимой в единственном числе.

Полуторамесячный отпуск пролетел быстрокрылой птицей. А как хотелось продлить его хотя бы на несколько беззаботных дней, чтобы сполна насладиться ласковым морем, незабываемым общением с женой и маленькой дочуркой. На полторы недели они съездили на Смоленщину, в Богодаровку, к Лешиным родителям, которые их внезапному появлению вместе с внучкой-непоседой до слез обрадовались. Но и там, где навсегда осталось его детство, время промчалось экспрессом. И вот теперь от одной мысли, что завтра самолетом «Аэрофлота» он улетит в обратном направлении, из Симферополя в Ташкент, а оттуда уже военным бортом в Афган, на душе кошки скребли. Ничего не поделаешь, все когда-то заканчивается — и отпуск тоже.

Расставание в аэропорту получилось грустным. Надя, обняв его, расплакалась, по примеру мамы пыталась пустить слезу и Верочка, уяснившая только одно — папа снова от них уезжает куда-то далеко и не знает, когда вернется. Сказал, что надо дождаться нового лета. Но вначале он встретится с афганским зайчиком Степашкой, родным братиком телевизионного, из любимой передачи «Спокойной ночи, малыши», и возьмет приготовленный для нее подарок. Что именно — пока секрет. Поэтому Вера с нетерпением будет ждать возвращения папы. Только почему мама плачет? Может, из-за того, что ей, взрослой, не полагается подарок от Степашки? Вот папа поцеловал маму, сказал на ушко какое-то волшебное слово, и она улыбнулась. «Хорошие у меня родители, самые лучшие на свете, добрые, заботливые, любящие. Наверно, не все такие», — мелькнуло в детской головке и улетучилось сразу, едва только папка наклонился к ней и чмокнул в щечку.

— Верунчик, мне пора на посадку. Веди себя хорошо, во всем слушай маму и бабушку. До встречи, родная!

Обняв напоследок здоровой рукой дочку и жену, Алексей с чемоданом и сумкой, накинутой через плечо, направился к стойке регистрации пассажиров.

…От Ташкента до Кабула полтора часа полета. Где-то на середине этого временного отрезка военно-транспортный Ан-24 начал набирать высоту. Разумков и другие пассажиры это сразу ощутили — стало труднее дышать, потому без всяких объявлений поняли, что самолет пересек советско-афганскую государственную границу, проходившую по руслу реки Амударьи. Такое воздушное маневрирование вменялось в обязанность всем экипажам гражданских и военных бортов, после того как у моджахедов появились американские переносные зенитно-ракетные комплексы «Стингер», представлявшие реальную угрозу.

Переход авиалайнера в другой высотный коридор вывел Разумкова из задумчивости, в которую погрузился под размеренный шум турбовинтовых двигателей. Странные, противоречивые чувства одолевали Алексея, возвращавшегося на войну. После расставания с семьей в Симферопольском аэропорту в душу вселилась щемящая тоска и беспокойство. Как хорошо и во всех смыслах тепло им было втроем на море! Порой казалось, что этот поистине райский уголок, щедро наделенный природной красотой, уникальным климатом и воздухом, насыщенным морскими ионами, фитонцидами хвойных растений и тонкими запахами степного разнотравья, создан только для них, счастливых и влюбленных. Безмятежное отпускное блаженство, верилось, будет бесконечным, как и ощущение семейного счастья.

После пересечения границы мысли Алексея переключились на Любу. Надеялся, что откровенный разговор с начальником узла связи возымел действие и он оставил девчонку в покое. Интересно, как она, выросшая в Ленинграде, перенесла экстремальную летнюю жару, когда даже земля превращается в камень?

Посадка в Кабульском аэропорту прошла штатно, без происшествий. От дежурного диспетчера Разумков узнал, что ему повезло: уже через час на Баграм с грузом вылетает военно-транспортный вертолет Ми-8. Договориться с командиром, тоже младшим офицером, не составило труда. Тот лишь спросил:

— Из отпуска? Как там, в Союзе, жизнь, перестройка идет?

(Ни молодой вертолетчик, ни кто-либо еще тогда даже подумать не мог, что начатые по инициативе Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева кардинальные перемены через несколько лет приведут огромную многонациональную страну к краху и исчезновению с политической карты мира. — Прим. авт.).

Около 16 часов Разумков переступил облупившийся, требовавший ремонта порог редакции. Его ожидавшемуся появлению обрадовались коллеги по перу, с которыми после полуторамесячной разлуки Леша обнялся, как с родными. Поход на ужин в столовку, естественно, отменялся.

С Любой они встретились в тот же вечер. Алексей, мысленно представлявший, как это случится, сам в волнении и нарушил протокол, не сумев сдержаться, — галантное дружеское объятие закрепил поцелуем в губы. Затем попросил закрыть глаза.

Достав из коробочки подарок, надел на тонкую девичью шею серебряную цепочку с милым ангелочком.

— Пусть будет твоим талисманом!

Увидев в зеркало украшение, Люба в порыве радости благодарно расцеловала Лешу. Малиновая сладость обворожительных тонких губ опьянила, вызвала учащенное дыхание и прилив нежности. Он бережно, как что-то драгоценное, обнял девушку и прижал к себе. И в тот миг мелькнула нехорошая, дискредитировавшая его, мысль, что еще позавчера, прощаясь, он так же страстно целовал свою жену Надю…

Умом понимая, что поступает неправильно, грешно, ничего поделать с нахлынувшими чувствами не мог. Наверное, сама природа так устроила, что теряется, ослабевает мужчина перед силой женского обаяния и притяжения. Так в чем же его вина? Разве только в том, что позволил себе очароваться сразу двумя женщинами, ставшими одинаково дорогими и близкими. Но возможно ли двух-любовье, когда даже слова такого нет в русском языке?

Календарное лето близилось к концу, однако солнце по-прежнему устраивало в полдень пекло, догоняя ртутный столбик термометра, висевший в тени, почти до сорокаградусной отметки. В каменном здании редакции было не так жарко, чему способствовал и постоянно работавший вентилятор. Конечно, намного эффективнее охлаждал бы воздух кондиционер, но он имелся только в кабинете редактора, был старым, громоздким и шумным, к тому же из-за частых поломок заслужил плохую репутацию. Трусевич не раз грозился выбросить изделие бакинского пролетариата на свалку, но вовремя срабатывала натура прижимистого, рачительного человека, и виновник нервных эмоций получал очередную индульгенцию вместе с мысленным пожеланием исправиться.

От руки тезисно набросав материал в завтрашний номер газеты, Разумков принялся диктовать текст машинистке, на ходу составляя предложения. Он сразу обратил внимание на несвойственную Анне рассеянность, какую-то внутреннюю отстраненность, из-за чего проскакивали грамматические ошибки, приходилось повторять одни и те же слова.

— Аня, что сегодня с тобой, плохо спала? Ты какая-то несобранная, — не выдержав, спросил Алексей.

Даже не взглянув на него, она достала из ящика стола начатую пачку «Мальборо». Закурив, вздохнула, тихо выдавив из себя:

— Сегодня ночью наши разведчики в горах на духовскую засаду нарвались. Оперативный дежурный сообщил, что есть раненые и убитые. Пока без фамилий. Там мой Август. Я очень за него переживаю.

Аня, всхлипнув, заплакала. Разумков, пытаясь ее успокоить, стал утверждать, что все с ним нормально, парень с боевым опытом, не из таких ситуаций выходил, к тому же влюбленных на войне сам Бог бережет. Об этом он в книжке читал, только забыл ее название.

Похоже, психотерапевт из него неважный. Погрузившись в свои мысли, Аня неподвижно сидела за столом, забыв о печатной машинке и работе.

— Давай я сам наберу текст. А ты отпросись у шефа, иди к себе в комнату.

Она последовала его совету. Редактор, увидев заплаканное лицо машинистки, отпустил без лишних расспросов. А вечером они узнали, что в черном списке погибших был и жених Ани. Кто-то недобрый, злой позавидовал скорому счастью уже помолвленных молодых: от снайперской пули погиб лейтенант Август. И случилось это, по горькой иронии судьбы, в конце на редкость жаркого последнего летнего месяца, красивое имя которого он с достоинством носил.

Неделю проплакала Аня, не замечая из-за слез ставшего немилым белого света. Почти ничего не ела, никого не желала видеть, кроме своего любимого, ненаглядного, единственного. Она навсегда хотела запомнить его живым.

Досрочно и как-то незаметно для всех уехала Анна домой, в Алма-Ату, к маме и сыну. Как сложилась ее дальнейшая судьба, никто в редакции и в гарнизоне не знал. На чужой афганской земле молодая женщина встретила и навсегда потеряла близкого человека, свою любовь. Может быть, первую и последнюю в жизни.

Любовь на войне не запретишь, в приказном порядке не отменишь. Как и не отключишь виртуальной кнопкой чувства, возникающие между мужчиной и женщиной. Это происходит нежданно-негаданно. Влюбленность невозможно запланировать или на время отложить. Она появляется непредсказуемо и мгновенно, как вспышка, как яркая комета на небосклоне. Так было во все времена, начиная с античных, когда получили широкое распространение духовные, то бишь платонические связи, названные так в честь древнегреческого философа Платона, обстоятельно исследовавшего природу человеческих чувств. Именно его сторонником и был начальник типографии прапорщик Павлюкевич.

Служебный день у Владимира начинался в восемь утра с одного и того же ритуала. По-хозяйски осмотрев территорию, все ли на месте, он неспешно направлялся к металлической калитке. Убедившись, что она, как положено, с вечера закрыта на замок, вставлял в него ключ, проворачивал засов, после чего доставал из нагрудного кармана пачку любимой «Примы». Смачно прикурив от миниатюрной китайской зажигалки в форме пистолета, минуту-другую наслаждался куревом.

Со стороны казалось, что человек вышел кого-то встретить и, дожидаясь, дымит сигаретой. Вдруг подтянутое тело прапорщика ожило, задвигалось, переминаясь с ноги на ногу, а голова с любопытством повернулась в левую сторону. Его цепкий взгляд сфокусировался на центральной песчано-гравийной дорожке военного городка, где среди идущих появилась штабная машинистка Света Касаткина в элегантном сине-желтом платье, ловко облегавшем тонкую фигуру. Владимир пристально сопровождал объект своего повышенного внимания, пока девичий силуэт не исчезал из поля зрения. Словно не вовремя пробудившись от приятного сна, прапорщик вздыхал, кашлял в кулак и в романтической задумчивости возвращался к месту службы, в типографию. Так повторялось изо дня в день, кроме воскресенья, когда в штабе дивизии для служащих был выходной.

На странные утренние выходы к калитке первым обратил внимание редактор газеты, сам любивший встречать гостей у ворот, потом уже Разумков с Ярошко. Не отыскав объяснения, решили, что прапорщик просто дышит свежим воздухом. Все раскрылось, когда у штабной машинистки закончился контракт и она улетела домой. Об этом с грустью в голосе за дружеским вечерним чаепитием поведал сам Владимир. На полушутливый вопрос Алексея, мол, телефончик-адресок Света напоследок хоть оставила, Павлюкевич эмоционально взорвался:

— Братцы, вы о чем? Мы с ней не были даже знакомы!

Чтобы расставить все точки над i и развеять последние сомнения, с удивлением произнес:

— Бывают же такие совпадения: ростом, фигурой и даже походкой Касаткина очень похожа на мою жену. Когда смотрел, как она на работу в штаб не идет, а плывет, сердце от приятного созерцания учащенно билось. Будто наяву свою Наташку, по Слониму прогуливающуюся, видел…

А недели через две всей редакцией провожали самого Павлюкевича, от счастья готового всех расцеловать. На смену ему из Гродно приехал прапорщик, слава Богу и кадровикам, профессиональный полиграфист со стажем, тоже Владимир с распространенной русской фамилией Трофимов. Высокий, стройный, с аккуратно подстриженными смолянисто-черными волосами и чуть лукавой улыбкой, он немного походил на цыгана, хотя им, конечно, не был.

«Вылитый Дон Жуан», — подумал Разумков, протягивая руку для знакомства. Но первое впечатление, видимо, и впрямь обманчиво. Время подтвердит: новый начальник типографии по уши влюблен в свою жену-красавицу, из-за чего и не был ни разу замечен среди обольстителей гарнизонных дам.

В один из осенних вечеров Леша застал своего соседа по комнате Костю весьма расстроенным, что удивило и встревожило одновременно. По характеру балагур и весельчак, отлично игравший на гитаре, он всегда был душой офицерской компании. А тут будто другой человек сидел на койке: уставший, угрюмый, со взъерошенными волосами.

Бросилась в глаза алюминиевая фляжка, открытая банка тушенки и небрежно надломанная буханка хлеба на столе. Там же лежали конверт и письмо.

— А, это ты… — искоса глянув, с каким-то разочарованием и печалью в голосе не сказал, а прохрипел изрядно выпивший Костя. — Будешь?

— Нет, и тебе, дружище, хватит. Что случилось?

— Ничего особенного, просто письмо от жены получил. Разрешаю ознакомиться.

Алексей пробежал глазами написанное на полстранички размашистым почерком, без предисловий холодным тоном сообщившее главное: «Прости, я полюбила другого. Желаю счастья в личной жизни».

«Вот так сразу наотмашь, как обухом по голове, чтобы побольнее! Как можно такое писать еще недавно близкому человеку, к тому же находящемуся на войне? Ведь это же подлое предательство, выстрел в спину», — мгновенно вспыхнуло негодование.

Разумков попытался успокоить, приободрить Костю, но быстро понял, что все утешительные слова натыкаются на невидимый барьер. Илькив не слышал его, в комнате напротив сидел другой человек, а настоящий Костя, веселый, остроумный, пылко влюбленный, находился очень далеко — в своих воспоминаниях.

«Что я сделал не так, в чем ошибся, что наш семейный корабль, едва отчалив от берега, прочно сел на мель?» — в который раз исступленно спрашивал себя и не находил ответа. Ксюху, свою первую любовь, почти боготворил, на руках до и после свадьбы носил. А какие письма в стихах, романтичные и трогательные, из Афганистана посылал! Он, конечно, не профессиональный поэт, а всего лишь командир взвода, но старался наряду с рифмой вложить в слова всю свою искреннюю нежность. А взамен это письмо, виртуальная пуля, прилетевшая из тыла, за тысячи километров, и сразившая наповал. Прочитав, вначале даже не поверил, принял за чей-то глупый розыгрыш. Но, вглядевшись в буквы и слова, понял: почерк жены, теперь уже бывшей.

Мысли путались, накладывались, исчезали и снова возникали, терзая душу. Любая дорога когда-нибудь кончается, как и сама жизнь, у всего есть свой срок, и у любви, получается, тоже. Лишь год длился их медовый месяц. А может, виной всему Афганистан — будь он рядом с женой, все наверняка сложилось бы иначе, и их брак не распался бы, как карточный домик. А какие радужные мечты, планы в девять этажей строили, о будущих детях — сыне и дочке — подолгу вечерами говорили, как будут их воспитывать. Хотя, скорее всего, оно и к лучшему, что не успели стать родителями. Детей, как совместно нажитые вещи, не разделишь, это часть тебя на всю оставшуюся жизнь…

— Костя, знаешь главный лозунг оптимистов? Все, что ни делается, к лучшему. Не сгущай краски, не зацикливайся на случившемся. Постарайся видеть во всем положительное. Твои вновь обретенные холостяцкие акции резко поднимутся в женском обществе, поверь моему слову, — Алексей попытался улыбнуться. Но его слова не произвели на Илькива впечатления.

Если такие, как Костя, оказываются в отставных мужьях, то какими же сверхкачествами надо обладать, чтобы тебя до конца жизни любила жена? Но вместе с тем напрашивается вопрос: может, это Оксана не сумела разглядеть и по достоинству оценить своего супруга, коль так быстро нашла ему замену? Как бы там ни было, она сделала свой выбор, оказавшийся весьма болезненным для Кости, который сейчас в трансе и не верит, что еще встретит свою настоящую половину.

Похлопав по плечу товарища и посоветовав вздремнуть часок-другой, Алексей вышел из комнаты. Захотелось побыть одному, поразмыслить, заодно и свежим вечерним воздухом подышать. Вдали у подножия горы тусклыми огоньками обозначал себя небольшой афганский кишлак, в глинобитных хижинах которого протекала жизнь простых дехкан, далеких от политики, озабоченных одним: как прокормить многодетные семьи и элементарно выжить в окружающем мире, полном насилия, зла и несправедливости.

Этот кишлак перестал представлять опасность и обрел статус мирного, дружественного, после того как в нем совместно поработали советские военные и афганские партактивисты. Гости агитировали за новое светлое будущее не только зажигательным словом, но и более важными аргументами — мукой, рисом, сахаром, солью, сладостями для детей. Продукты, а также медикаменты первой необходимости, бинты раздали всем бесплатно сразу после митинга и небольшого концерта. На Востоке такое не забывают и за добро всегда платят той же монетой.

Постояв на крыльце, Леша почувствовал, что хочет увидеть Любу, с которой встречались почти ежедневно, если он был на месте. И всегда легко находилась тема для разговора. Сейчас Разумкову не терпелось рассказать о взволновавшей его Костиной драме.

— Проходите, товарищ лейтенант, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, — с некоторой наигранностью в голосе пропела соседка и подружка Катя. И таким же полушутливым тоном добавила: — Интересующую вас девушку вызвали на работу.

— Что за срочность такая? — удивился Разумков.

— Леша, ты же знаешь ее начальника, фанатичного трудоголика. Сам не отдыхает и другим не дает. Может, чаю выпьешь?

— Спасибо, не хочу. Пойду.

Он решил дождаться Любу на улице, но, чтобы понапрасну не отсвечивать, давая лишний повод для досужих сплетен, направился в сторону столовой, затем свернул к штабному городку. Походив взад-вперед с полчаса, увидел ее, словно воробушек, выпорхнувшую из сборно-щитового здания с лаконичной табличкой на дверях: «Узел связи».

— А что ты тут делаешь? — удивилась Люба.

— Разве непонятно, тебя встречаю.

Чуть наклонившись, Леша хотел по обыкновению чмокнуть ее в щечку, но вовремя смекнул, что в пяти шагах от штаба дивизии это делать вряд ли благоразумно.

— ЗАС не на свидание вызывал? — поинтересовался с долей шутки, сомнения и любопытства.

— Тоже скажешь, — хмыкнула Люба, вроде даже чуть обидевшись. — Был внеплановый сеанс связи с Москвой, на командование дивизии выходил начальник Генштаба. Сам понимаешь, какого уровня ответственность, вот ЗАС и перестраховался, всех за аппаратные усадил.

— Понятно. А я психотерапевтом Кашпировским в это время работал, Костю из депрессии пытался вывести.

Внимательно выслушав рассказ Леши, Люба, вздохнув, подытожила:

— Зря он так переживает, не стоит она того. Оксана не любила мужа, а лишь притворялась, иначе бы не изменила. Все до банального просто.

— А может, она на самом деле встретила свою настоящую любовь и решила исправить ошибку молодости?

— Время покажет, так ли это, — сухо ответила она.

— Одно ясно уже сейчас: повезло ей, что в Советском Союзе родилась и живет, а не в Афгане. Абдул Абхар, командир местного полка, когда нас принимал, рассказывал, что в Баграме однажды жену-изменницу родственники мужа камнями до смерти забили и наказания не понесли. Спрашивается, почему Аллах допускает такие дикие средневековые нравы?

— Может, в знак солидарности, он тоже мужского рода, — выдвинула неожиданную версию Люба, и в ее серо-зеленых глазах блеснула лукавая искорка. — Ой, смотри, какая красивая луна над нами! — она радостно воскликнула, будто впервые увидела среди крупных афганских звезд небесное светило. — Я где-то читала, что полная луна приносит удачу, так как обладает мощной энергетической силой, способной очищать душу и тело человека от всякой нечисти, скверны и грехов. Да и бабушка, помнится, не раз говорила, что желания, загаданные в полнолуние, часто сбываются, только не сразу, а на протяжении жизни.

— Тогда я загадываю желание, слышишь меня, госпожа Луна? — по-мальчишески задрав голову, прокричал Алексей. — Хочу, чтобы с девушкой, которая сейчас рядом со мной, мы непременно встретились в Питере во время белых ночей. Она так увлеченно рассказывала об этом уникальном природном явлении, что я заочно в них влюбился, как и в сам город, а также в некоторых его прекрасных представительниц.

Любе приятно было услышать это полушутливое признание в любви, вызвавшее ответные теплые чувства, но, улыбнувшись, она легким прикосновением ладошки все же прикрыла его уста: мол, зачем вслух всему свету сообщать о личном, сокровенном. И тут же подсознательно, как на автомате сработало, мелькнуло малоприятное напоминание: не забывайся и не строй иллюзий, молодой человек несвободен, у него есть жена и подрастает дочь, которых он больше тебя любит. Пусть исподволь, где-то в дальнем закутке сознания, но в ней снова пробудилась ревность. Люба это понимала, однако ничего не могла поделать.

Они расстались в полночь. Как обычно, пожелали друг другу приятных сновидений, закрепив слова поцелуем.

В начале марта резко потеплело, по предложению редактора в воскресный день за зданием типографии привели в порядок заброшенный участок твердой как камень, суглинистой земли, чтобы посеять лук, чеснок и редиску. Как сказал Борис Павлович, природный кладезь витаминов, которых так не хватает организму, добудем собственными руками, тем более своей водой для полива обеспечены.

Приятно работалось в тихий нежаркий день. Раздевшись по пояс, чтобы принять заодно и солнечные ванны, Алексей с удовольствием вскапывал грядку. Руки, больше привыкшие к автомату, чем к штыковой лопате, кажется, не знали усталости. Легкий ветерок донес из близлежащего кишлака беззаботное петушиное пение, затем собачий лай, и на мгновение почудилось, что он дома, в родной Богодаровке.

Уже через три недели попробовали первую редиску и зеленый лучок, выращенные на сотке чужой земли. Своей долей урожая Алексей щедро поделился с Любой, справедливо рассудив, что девушкам витамины тоже не помешают.

За месяц до Лешиного убытия в Союз в отдел кадров дивизии поступила выписка из приказа министра обороны о награждении группы офицеров орденами и медалями. Был в списке и лейтенант Разумков. Правда, орден Красной Звезды, к которому представляли, заменили медалью «За отвагу». Кто-то в высоком кабинете на Арбате посчитал, что военному журналисту достаточно будет и ее. Леше пришли на ум ставшие уже классикой теркинские слова:

Как полагается, в редакции обмыли долгожданную награду. Люба поздравила отдельно горячим поцелуем, сказав просто, но искренне:

— Горжусь тобой.

Свою последнюю ночь в Афганистане Алексей провел с Синичкой — так уменьшительно-ласкательно он ее называл. Страстные губы, красивое девичье тело и жаркие объятия не позволили сомкнуть глаз до рассвета. Но та физическая близость, как ни удивительно, ничуть не отдалила его от жены, которую по-прежнему любил и хотел как можно быстрее увидеть, правда, с ощущением доли вины. Будто в оправадние, появилась мысль холодно попрощаться с Любой и уехать, сделав вид, что близкие, душевные отношения, которыми так дорожили на чужой земле, в боевой обстановке, уже в прошлом. Но сделать так он не мог. Не по-мужски это было бы.

— До встречи в Союзе, товарищ лейтенант, — напоследок прошептали ее уста.

По пути на аэродром Алексей попросил водителя служебного уазика остановиться около базара. У знакомого дуканщика Нури не то что зайчика Степашки, вообще детских игрушек не оказалось, что, впрочем, не стало проблемой. В отличие от работников советской торговли, их афганские коллеги готовы были душу продать, лишь бы покупатель остался доволен и что-нибудь купил. Через минуту невесть откуда появился бача — шустрый темноволосый мальчишка с симпатичным плюшевым зайцем в руках. Торговаться не было ни времени, ни желания, поэтому, услышав цену, Алексей тут же избавился от уже ненужных афгани.

Через два часа военно-транспортный турбовинтовой Ил-18, взлетевший в Баграме, благополучно приземлился в Ташкенте. Пассажиры в погонах с облегчением вздохнули: для них эта необъявленная война закончилась в конце лета 1985 года. Покинув не очень дружественный, но уже и не совсем чужой Афганистан, ни лейтенант Разумков, ни его попутчики, офицеры и прапорщики, еще не знали, что расстались с одним из лучших периодов своей жизни. Такой искренности и чистоты в человеческих отношениях, как в боевой обстановке на чужой земле, они уже никогда не испытают.

После знойного афганского лета сырая, промозглая прибалтийская осень казалась холодной и неуютной. Хорошо, что в санаторий на Рижском взморье они поехали без Верунчика, благоразумно оставив дочку с бабушкой. Курортная Юрмала, где Леше с Надей предстояло провести три беззаботных октябрьских недели, встретила нудным мелким дождем, отнюдь не располагавшим к прогулкам, и приглушенным шумом вспученных морских волн, стремительно набегавших на совершенно пустой песчаный пляж и тут же поспешно отступавших.

Алексей не собирался сюда ехать, тем более осенью, но не пропадать же горячей путевке, доставшейся в подарок от друга, начмеда батальона связи Вити Мацкевича. С женой логично рассудили: когда еще появится возможность побывать в Юрмале и Риге, до которой рукой подать.

Вдвоем с Надей подолгу бродили по пустынному берегу, наслаждаясь свободой, освежающим бризом, уникальным, непередаваемым запахом моря, ставшего свидетелем их жарких объятий и поцелуев. Со стороны могло показаться, что влюбленная молодая пара сошла с ума: парень и девушка, раскинув руки и что-то крича, будто угорелые, носились по безлюдному пляжу, играя в догонялки, то вдруг как подкошенные падали на песок, по-детски кувыркались, смеялись, обнимались и снова поднимались, бежали куда глаза глядят. От избытка энергии и позитивных эмоций Леша стремглав бросился в пучину рокочущих волн, попытавшихся сбить его с ног, но он устоял. Температура воды по ощущению не превышала десять градусов — маловато для купания, но зато хоть джинсы замочил!

— Леша, смотри, волна преподнесла нам кусочек желтого янтаря! — Надя даже всплеснула руками, обрадовавшись подарку. Она с любопытством археолога подняла окаменевшую смолу размером с перепелиное яйцо. Из затвердевшей живицы древних хвойных деревьев люди издавна научились делать изумительные ювелирные украшения.

— Я читал, что балтийский янтарь за природную красоту и лечебные свойства особо ценился в Древнем Риме. Сам император Нерон носил черные янтарные шарики, считая, что они укрепляют физическую силу, уберегают от дурного сглаза и порчи. Ты, наверное, удивишься, но за маленькую фигурку из этого минерала тогда можно было купить послушного и здорового раба.

— Как же нежданно-негаданно мы разбогатели! — с ироническими нотками в голосе воскликнула Надя, продолжая любоваться отполированным до блеска кусочком янтаря. — Этот экспонат займет достойное место в нашем будущем семейном музее. Его директором назначается товарищ Разумков. Возражения есть?

Ответом на шутливый вопрос жены был Лешин поцелуй.

В молодости санаторное лечение как пятое колесо телеге, и, если бы не раненая рука, они и вовсе бы забыли о процедурах. Но оба посчитали неразумным игнорировать полагающуюся бесплатно медицинскую реабилитацию, на которую отводилось два утренних часа.

Зато потом они полностью принадлежали себе. Увлекательным хобби стали пешие познавательные прогулки по здешним окрестностям и пляжу, растянувшемуся вдоль Рижского залива на несколько десятков километров. Когда глаза уставали от морского пейзажа, Разумковы сворачивали в тихие ухоженные поселки, латышские названия которых умиляли и ласкали слух: Лиелупе, Булдури, Дзинтари, Дубулты, Кемери.

Они остановились в Майори, центральной части курорта, где рядом со старыми деревянными дачами, украшенными причудливой ажурной резьбой, возвышались современные гостиницы, виллы из кирпича и бетона. Время здесь намеренно сбавляет стремительный бег, его почти не замечаешь, неспешно прогуливаясь по чистым, умытым утренним дождем и росой дорожкам, мощенным плиткой и брусчаткой. Они тянутся вдоль зеленых, тенистых летом аллей, скверов с аккуратно постриженными газонами и цветочными клумбами. Эта идиллическая красота неразрывно связана с природной здравницей, известной еще с XVIII века своими лечебными водами и грязями.

Неподалеку от концертного зала «Дзинтари» (с латышского «янтари». — Прим. авт.) Леша и Надя сфотографировались на память у главной юрмальской достопримечательности — двухметрового медного глобуса, вращавшегося вокруг своей оси. Алексей из любопытства нашел на нем Афганистан, с которым за два года почти породнился.

В уютном магазинчике они купили Верунчику маленькие янтарные бусы, а небольшую Надину коллекцию пополнил приглянувшийся перстенек. Леша, не раздумывая, приобрел несколько керамических бутылок знаменитого рижского черного бальзама, считавшегося дефицитом даже в крупных городах. Одна предназначалась ответственному редактору окружной газеты полковнику Холодкову, под началом которого уже старший лейтенант Разумков (приказ о присвоении очередного офицерского звания состоялся, пока он отдыхал в Юрмале) служит.

Организм быстрее, чем он ожидал, после жарких субтропиков акклиматизировался к умеренно прохладной погоде. А вот сознание все еще «тормозило», не спешило перестраиваться с военного на мирный лад. Прогуливаясь по улице, Алексей по привычке высматривал мину, искусно замаскированную коварными душманами, или удобное место для возможной засады противника, хотя понимал, что находится в полной безопасности. Такое дежавю, как узнал, не он один испытывал, а и другие афганцы. Леша вспомнил, как его дед-фронтовик, с боями дошедший почти до Берлина, рассказывал ему, тогда еще мальчонке, что продолжает воевать по ночам, во снах. Поэтому не удивился, что в курортной, окутанной тишиной Юрмале приснился Афган. В дремавшем сознании, как в кино, мелькнули отрывочные кадры: вот он жадно пьет воду из фляги, потом, будто птица, парит высоко над горами, а внизу, чему-то радуясь, палят в небо бородатые мужики, и уже не остается сомнений, что стреляют по нему. Он пытается укрыться от пуль каким-то дурацким зонтом, приняв его за бронежилет, но тут невесть откуда всплывает красивое, до боли знакомое девичье лицо и вмиг растворяются в пространстве душманы, а он успокаивается, безмятежно улыбается в ответ, повернувшись лицом к бескрайнему морю. Пробудившись и придя в себя, Леша пытался вспомнить подробности. Рядом, свернувшись калачиком, тихо посапывала жена, и он подумал, что привиделась она. Но вскоре понял, что во сне к нему приходила Люба. Это была ее улыбка, кудрявые светлые волосы, пахнущие лавандой, которые игриво разметал по сторонам парикмахер-ветер.

Уезжая в санаторий, Алексей отправил в Баграм письмо, сообщив Любе, что добрался домой благополучно, жив-здоров, ее передачу родителям в Ленинград отослал. В конце добавил «обнимаю» и попросил писать пока на главпочтамт до востребования. Неслучайно она приснилась, скорее всего, в Минске его ждет весточка от Любы.

Вернувшись из санатория, Разумков на следующий день съездил на Главпочтамт. И не зря — с нахлынувшим волнением раскрыл конверт и прочел написанное знакомым девичьим почерком.

«Привет, Лешенька! Как ты уехал, я поначалу держалась, а сейчас пошли дожди и нет настроения. Навалилась какая-то усталость, апатия и тоска по дому, не знаю, как еще целый год выдержу. Родители предлагают досрочно прервать контракт, обосновав это семейными причинами или состоянием здоровья, но я пока не решила, как поступлю. Сильно скучаю по родному Ленинграду, подругам и тебе, мой милый. Я ведь имею право тебя так называть? Хотя понимаю, у тебя есть семья, а твое сердце принадлежит другой женщине, тобой любимой. Помню твое объяснение чувств ко мне (луна тому свидетель!) и твои, надеюсь, искренние слова о том, что монополия на любовь — это миф. Никто не вправе запретить человеку любить, как нигде не прописано, одного человека или нескольких, в одночасье или в разное время».

Читая, он будто слышал мелодичный голос Любы с нотками грусти, рассудительный, все понимавший и ни в чем не упрекавший. Еще находясь под впечатлением от прочитанного, Леша спрятал письмо подальше в нагрудный карман куртки и в задумчивости вышел на шумный проспект. Ему захотелось неспешно пройтись, спокойно поразмыслить обо всем, разобраться в чувствах, испытываемых к двум любимым женщинам — Любе и жене Наде.

Примерно через месяц пришло второе письмо от Любы. Леша заранее предупредил Лидию Сергеевну, многолетнюю заведующую редакционной почтой, что конверт с обратным адресом полевой почты из пяти цифр вскрывать не надо, это личное послание ему из Афганистана.

Люба написала, что Катя, с которой она делит квадратные метры, ранее комплексовавшая из-за недостатка мужского внимания, днями похвалилась, что у нее наконец-то завязались романтические отношения.

«И с кем, ты думаешь? С лейтенантом, прибывшим вместо тебя, зовут Игорем, родом из Беларуси. И холостяк к тому же. Повезло ей».

В этой фразе Разумков уловил скрытое сожаление, даже легкий упрек себе.

Из гарнизонных новостей Алексея заинтересовали две — убытие на учебу в академию Генерального штаба «Ивана Грозного», полковника Сандалина, и обстрел «духами» в праздничный день 7 Ноября расположения дивизии. К счастью, вновь обошлось без пострадавших, но запас везения далеко не бесконечен.

В конце Люба написала, что добудет до весны и подаст заявление с просьбой перевести на аналогичную должность в Ленинградский военный округ, в чем отец обещал посодействовать.

«Так что, надеюсь, увижу летние белые ночи, а с ними и тебя, мой милый».