Начальник политотдела то ли по своей инициативе, то ли в рамках общеармейской проверки службы войск отправился под Чарикар, чтобы посмотреть, как на заставах и постах налажена охрана стратегической дороги Термез — Кабул.

Как водится, взял с собой в БТР небольшую свиту: пропагандиста политотдела подполковника Владимира Зиганшина и двух инструкторов — по организационно-партийной и комсомольской работе — майора Александра Петренко и прапорщика Олега Мохова. Видно, пришла их очередь выбраться в войска. Прессу в очередной раз представлял лейтенант Разумков. Если вдуматься, какую практическую помощь эта группа офицеров могла оказать танкистам, выполнявшим рутинную повседневную работу по охране проходящих колонн? Да никакую! Материальных благ вроде продуктов, воды, боеприпасов, топлива они не могли привезти. Для этого есть службы тыла, вооружения, ГСМ. Агитационные листовки годились только для бытовых нужд. Хорошо, что в последний момент Мохов захватил с десяток писем, пришедших в полк. Танкисты им по-настоящему обрадовались.

— Показывайте, как вы тут живете и служите, — сказал подполковник Касьянов, выслушав доклад командира роты старшего лейтенанта Ивана Лиса.

Прочное, из камня, небольшое двухэтажное здание заставы напоминало крепость. Это ощущение усиливали стоявшие по бокам два дежурных танка с экипажами, крупнокалиберный пулемет ДШК на крыше, готовый открыть огонь по первой команде. Внутри было прохладно и чисто, солдатские койки аккуратно заправлены. Порядок бросался в глаза даже в малозначительных бытовых деталях: рукомойник наполнен водой, на полочке лежал брусок мыла, рядом на самодельном крючке, сделанном из загнутого гвоздя, висело белое вафельное полотенце. Начальника политотдела, понятное дело, в первую очередь интересовала ленинская комната или хотя бы ее подобие в виде идеологическо-патриотического уголка.

Командир танковой роты, в штате которой не было замполита, знавший, кажется, все, вплоть до положенного солдату суточного рациона продпайка, вдруг запнулся, не зная, что ответить. Точнее, он знал, но, будучи по натуре и прозвищу дипломатом, счел за благо промолчать. Ведь скажи офицер начальнику политотдела дивизии, что в ту минуту думал, а именно: «На кой ляд мне ваша показная ленкомната, товарищ подполковник, когда из-за бытовой стесненности койки в два яруса стоят», скорее всего, тот принял бы эти слова за личное оскорбление, обвинил бы в недальновидности и непонимании генеральной линии партии, а может, в чем-то еще.

— Значит, партийно-политическая, комсомольская работа у вас пущена на самотек, не проводится, — сделали категорический вывод, обозначив свою принципиальность, стоявшие рядом инструкторы. Пропагандист Зиганшин, преданно глядя в глаза своему начальнику, недовольно покрутил головой, словно обнаружил пропажу боевого оружия. Под ним офицер, возможно, подразумевал вдохновенное, зовущее на подвиг идейное слово, которое из-за отсутствия специальной комнаты не произносилось, чем ослаблялась, по его мнению, боевая подготовка танкистов. Железная логика!

Однако ротный не зря носил фамилию Лис, он мастерски обошел приготовленную для него ловушку, заявив:

— Политзанятия командиры взводов и я проводим согласно расписанию прямо на боевых позициях. От этого эффект даже выше.

Лицо ротного показалось Разумкову знакомым. Уж не в Рогачевской ли дивизии он служил? Улучив момент, уточнил, а в ответ услышал:

— Да, воспитанник танкового батальона славного, но не гвардейского 356-го полка. Там у нас «семьдесятдвойки» были. Эх, сюда бы их вместо «шестьдесятдвоек»!

— А Западную Двину на окружных учениях ваша рота первой форсировала?

Старший лейтенант Лис внимательно, как на старого знакомого, посмотрел на Лешу.

— Мир тесен, в который уже раз убеждаюсь, — сказал офицер и улыбнулся в пшеничные усы. — Так это, значит, ты писал обо мне. Дома хранится даже вырезка из газеты.

В сопровождении ротного политотдельцы проехали по всем постам, удаленным один от другого на два-три километра в зависимости от особенностей местности. Почти тридцатикилометровый участок оживленной трассы преодолели без единого выстрела или какого-то затора, а это наглядный показатель надежной службы танкистов старшего лейтенанта Лиса.

Пожав напоследок офицеру руку, начпо, пребывавший в хорошем настроении, заинтересовался его фамилией и рассказал небольшую армейскую притчу.

— Приезжает как-то с проверкой в полк начальник штаба округа генерал Волк, а командир, волнуясь, представляется: «Подполковник Заяц!» — «Чего дрожишь как осиновый лист на ветру? — спрашивает генерал. — Не бойся, не скушаю тебя, я уже пообедал».

Все дружно засмеялись.

Разумкову эта поездка «галопом по Европам» мало что дала. В блокноте на скорую руку пометил полтора десятка фамилий танкистов, а вот толком поговорить с ними, да и с ротным, с которым неожиданно на чужой земле встретились, не получилось. Бедноват на факты, впечатления будет материал в газете. Чтобы добрать их, он решил заночевать на заставе. Вечером будет время вдоволь наговориться с Лисом, вспомнить общих знакомых. К счастью, политотдельские такого желания не изъявили, что было Разумкову только на руку — никто не помешает общению. Начпо со свитой уехал, как будто его и не было. Лис, похоже, не любивший политработников, облегченно вздохнул, проронив пословицу:

— Баба с возу — кобыле легче.

Вечерние сумерки вкрадчиво спускались с гор в долины, кишлаки и на дороги, с которых организованно, как в час ритуала, по всему Афганистану возвращались на базы и заставы сотни советских танков и БМП. Утром они снова вернутся на свои посты, возьмут под охрану весь трафик.

А пока кабульская власть, державшаяся преимущественно на силе советского оружия, незримо скукоживалась в размерах, без боя уступая на ночь значительные территории разрозненным группировкам и бандам, радикальной вооруженной оппозиции, ратующей за свержение правящей просоветской партии и ее режима.

— Жареную картошку любишь? — первое, что спросил Лис, когда они спрыгнули с пыльного танка, вернувшись на заставу. — Гостей у нас принято встречать деликатесами. А «бульба» к таковым в Афгане и относится. Только натуральная, а не ее жалкое подобие из сухого крахмального порошка, разведенного теплой водой, которым портим желудки в столовой. Купрейчик! Через час мое фирменное блюдо в двух экземплярах стоит на столе! — отдал распоряжение ротный высунувшемуся из люка светлоликому механику-водителю. — Профессиональный повар, между прочим, в минском ресторане «Арбат» работал. Наши полковые офицеры-холостяки стояли там на довольствии: два рубля и пятьдесят копеек комплексный обед — недорого и вкусно. А некоторые и вечерами там пропадали: женский контингент собирался в «Арбате» привлекательный.

В глазах Ивана на мгновение блеснули и погасли азартные искорки. Похоже, он знал, что говорил.

«Надо будет с этим шеф-поваром, по совместительству механиком-водителем, обязательно поговорить. Может, получится интересная зарисовка, которую и в белорусской окружной газете охотно напечатают», — подумал Разумков. И чтобы узнать больше о парне, спросил у ротного, как тот служит.

— Всем бы так! Толковый пацан, шарит в технике, не из робкого десятка. За это его уважают все, включая дембелей.

Спустя час нарезанная аккуратными дольками и поджаренная на подсолнечном масле с луком картоха приятно дымилась на столе. Лис почему-то не стал звать на ужин двух лейтенантов-взводных (должность командира третьего взвода была вакантной). «У них тут свои отношения, наверное, субординацию соблюдает», — решил Леша, вспомнив вечерние заседания редколлегии в расширенном составе.

— Будем, Леша, дегустировать афганский шароп, угостил в знак благодарности проверенный человек, дуканщик Сафар из Чарикара. Местные жители добро помнят. Как, впрочем, и зло.

— Чем же ты ему помог?

Лис лукаво улыбнулся, потом, махнув небрежно рукой, молвил:

— Охранную грамоту-справку выписал по его настоятельной просьбе. Дуканщик, упав на колени, жаловался на плохих солдат шурави из проходящих колонн, которые брали товар как бакшиш, не рассчитываясь. А у него пятеро малых детей, которые кушать хотят. В общем, разжалобил он меня, вот я ручкой на белом ватмане четко и написал: «Если кто посмеет обидеть этого человека, будет иметь дело со мной. Комендант дороги, командир танковой роты старший лейтенант Лис».

— И бумага возымела действие?

— Не знаю. Но раз в месяц теперь вынужден принимать дары от дуканщика — большую корзину фруктов, они сразу по экипажам расходятся, и шароп, которым гостей вроде тебя угощаю.

Они вдвоем хорошо посидели, вспомнив с десяток общих знакомых по Рогачевской дивизии, город-герой Минск, свои альма-матер: Леша — Львовскую политуху, а Иван — Харьковское танковое на Холодной Горе.

Легли отдыхать уже за полночь. Разумков удивился тишине — ни одного выстрела. На что Лис заметил: это заслуга министра иностранных дел и народной дипломатии. «О чем он? Где Москва, Смоленско-Сенная площадь с МИДом и их застава под Чарикаром, какая тут взаимосвязь?» Оказалось, Иван имел в виду себя любимого. Он провел прямые переговоры с местным главарем Каримом, заключив пакт о ненападении на три месяца с возможностью продления.

Сон как рукой сняло. «Иван попросту разыгрывает меня? Какое может быть перемирие с «духами», которые безжалостно почти ежедневно убивают наших парней! За такую самодеятельность начальство взгреет по полной, а если узнают в особом отделе, то и уголовное дело могут завести».

Лис, словно прочитав его мысли, счел нужным пояснить свою позицию:

— Послушай внимательно, что сейчас скажу. Как командир роты я отвечаю за жизнь каждого солдата. Перед мамой и отцом в первую очередь, потом уже перед командованием. Если с их сыном случится несчастье, они меня не простят. Не хочу, чтобы меня плохими словами в разных городах Советского Союза вспоминали.

Могу ошибаться, но предполагаю, что примерно такие мысли приходили в голову и Кариму. Ведь это по его вине гибли земляки, родственники, в том числе женщины и дети. Он прислал парламентера, условились о конфиденциальной встрече у одного из наших постов. Мы говорили с ним тет-а-тет через моего переводчика, солдата-таджика. Были все без оружия. На всякий случай мой экипаж был в полной боевой готовности.

Вначале Карим попросил не вести огонь в сторону его родного кишлака. На что я резонно заметил: без причины, специально по мирным селениям не стреляем. Лишь иногда вынуждены это делать в ответ. Он сказал, что это их подставляют чужаки, зашедший сюда отряд полевого командира некоего Рахматулло. Но вытеснить его со своей территории у Карима не хватает сил. Вот если бы шурави помогли… Представляешь, какая тут военная дипломатия нарисовалась? Я не мог прохлопать появившийся шанс столкнуть лбами «духов», пусть лучше воюют между собой, чем с нами! Поэтому, получив секретную информацию о базах расположения «конкурентов» Карима, в его интересах выпустили из танка весь боекомплект. Он это оценил и слово пока держит. Одно из моих главных условий перемирия — не нападать на советские и афганские колонны — тоже соблюдается. Но Восток — дело тонкое, и, чтобы в лохах не оказаться, я держу в уме запасной силовой вариант. Он будет применен сразу же, если договоренности перестанут действовать.

А сейчас давай спать. Ты, конечно, можешь дрыхнуть сколько захочешь, а мне с рассветом уже на ногах надо быть.

Последнее, что услышал Разумков в тиши ночи, — голос сверчка.