— Надо бы в Руху слетать, — иногда по утрам редактору приходят в голову дельные мысли. — Там завтра отчетно-выборное партийное собрание в полку.

— Раз надо, значит, в путь! Лишь бы место в такси было.

— Уточняй. Вроде две вертушки полетят, — холодно-равнодушно сказал Трусевич, наслаждаясь утренним кофе. Мыслями и душой он был за тысячи километров от Баграма — на террасе своей уютной дачи под Львовом, где с чашечкой любимого амаретто встречал рассветы, купаясь в нежных лучах неспешно встававшего над горизонтом солнца. То были одни из лучших мгновений его доафганской жизни.

— Борис Палыч, я заодно возьму еще несколько тем о нашем форпосте в Панджшере. Если вы не против, задержусь на несколько дней, а отчет о собрании передам по телефону.

Редактор похвалил инициативного корреспондента, что ему было несвойственно.

— Да, так и сделайте. Полк находится на отшибе, под частыми обстрелами, поэтому заслужил, чтобы газета о нем писала.

На аэродроме гулял «афганец», ради забавы пытавшийся запустить обвисшие лопасти пары Ми-8. Узнав от диспетчера, что именно они полетят в Руху, как только стихнет ветер, Леша остался у вертушек. Часа через два подъехал ЗИЛ-131, а вскоре появились и экипажи. В салон быстро загрузили муку в мешках, картонные коробки с консервами, сгущенным молоком, еще каким-то провиантом. Лицо прапорщика, ответственного за доставку этого добра, показалось Леше знакомым.

— Григорий, кажется?

Прапорщик, услышав свое имя, улыбнулся, протянул руку.

— Не съел вас зампотылу за доставшуюся «духам» тушенку?

— Как видите — живой. Списали продзапас на боевые. А вот почти новенький «Урал» жалко. Лишь остов от машины после того обстрела остался. Ребята с поста не стали его даже эвакуировать, только столкнули на обочину. Как-то проезжал мимо Аминовки, увидел, аж сердце екнуло, как по живому существу.

Прапорщика Позднякова, как он сам заметил, с повышением перевели в рухинский полк — дали склад побольше. Теперь чаще по воздуху приходится перемещаться. Колонны в Руху ходят редко и только большие, под усиленной охраной.

Взлетев и сделав небольшой доворот, вертолеты взяли курс на север, в Панджшерскую долину. Внизу быстро промелькнула обширная Чарикарская зеленка, густо засаженная виноградными плантациями, тутовником и еще неизвестно чем. Сверху она была похожа на зеленый оазис, будто специально сотворенный Аллахом для жизни простых дехкан. Если бы не война, здесь, в живописном предгорье с чистым воздухом, наверняка развернулся бы турбизнес с построенными в восточном стиле отелями, фитнес-центрами, магазинами, экологическими тропами здоровья. Пока же по здешним дорожкам ходить небезопасно своим и чужим, можно наступить на мину или нарваться на засаду, не столь важно чью — душманскую или шурави. Неспроста советские солдаты между собой Чарикарскую зеленку прозвали осиным гнездом, над которым лейтенант-газетчик и прапорщик-кладовщик как раз и пролетали.

Полк расположился на возвышенности в глинобитных одно- и двухэтажных домиках с плоской крышей, беспорядочно, где попало облепивших склон вперемежку с тутовником. Внизу почти параллельно тянулись две четкие линии, пепельно-серая и темно-синяя, — сухопутный и водный пути. Леша несколько раз щелкнул ФЭДом — панорамные фото были его слабостью. Отдельно сфокусировал объектив на площадке, где, гордо задрав стволы к небу, в готовности к открытию огня стояли пушки местного артдивизиона. Их ударную мощь уже оценили душманы.

На разгрузку вертолетов отводилось всего полчаса. Дольше находиться на земле небезопасно, да и времени в обрез — до наступления полуденной жары, когда воздух станет турбулентным и просто опасным для полетов, экипажам надо успеть выполнить еще и заявки высокогорных постов, доставить им продовольствие, боеприпасы и не менее ценный груз — бурдюки с водой.

— До новых встреч! — пожав руку прапорщику Позднякову, Разумков направился к двухэтажному зданию в центре поселения. Там располагался штаб полка.

С замполитом майором Солодовниковым они были знакомы еще по первой, пусть и скоротечной, Лешиной командировке в Руху. Потом пару раз пересекались в штабе дивизии на совещаниях. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте и в звании, на удивление быстро нашли общий язык с ощущением, что знакомы уже давно, просто долго не встречались. Вот и сейчас, увидевшись, не по-уставному, по-свойски обнялись, будто душами соприкоснулись, а уста спросили традиционное: «Как дела?»

Дела в полку были, мягко говоря, не очень. Суточный боекомплект снарядов на орудие вдвое увеличили. Как выразился замполит, душманы скучать не дают, но от этого только крепче дух солдатский. К сожалению, есть потери. После вчерашнего ночного обстрела трое раненых, слава Богу, не тяжело.

Солодовников хоть и замполит, но не фанатичный, человек крещеный, в меру верующий. Поэтому отнюдь не всуе вспомнил Всевышнего. Правда, мысли о вечернем партийном собрании, которое он вместе с парторгом готовил, все же довлели над всеми остальными. Как оно пройдет, получится ли разговор откровенным и принципиальным, как того требует политотдел, представитель которого почему-то так и не прилетел, что, впрочем, к лучшему. Может, есть части поважнее, хотя их полк на самой, что называется, передовой: дальше, в глубь ущелья, советских войск нет, только афганская бригада.

В 18 часов на поляне у штаба собрались коммунисты полка — старшие и младшие офицеры и несколько прапорщиков, за исключением дежурного по части и его помощника, трех находившихся на лечении в госпитале и двух отпускников. Видимость демократии была соблюдена: командир и его заместители сидели на такой же нестроганой деревянной скамейке, как и все. Здесь партийный устав главенствовал над воинским: звание и должность не имели значения, они вслух даже не произносились, всех на время собрания уравняла красная книжечка члена партии.

Секретарь парткома, майор в годах с уже обозначившимся животиком, то ли от волнения, то ли от все еще душноватого воздуха, стал усердно вытирать сократовский лоб носовым платком. Разумков начал было записывать некоторые цифры из отчетного доклада, но на слух те воспринимались плохо, и он решил не заниматься сизифовым трудом. Наверняка штабная машинистка отпечатала текст под копирку и можно будет попросить второй экземпляр. Поэтому он не особо вслушивался, о чем шла речь, ведь и так понятно: о личном примере и вкладе коммунистов в повышение боевой готовности, укрепление воинской дисциплины, сплочение коллектива. Обойти эти главные пункты никак нельзя, в противном случае тебя обвинят в непонимании руководящей роли партии в армии, недооценке партийных органов в боевой обстановке, могут даже заподозрить в идеологической диверсии. Коммунисты полка это хорошо понимали, видели этот незримый, основательно суженный, как панджшерское ущелье горами, коридор дозволенного для произношения речей.

Ранний подъем, перелет, жарковатый день, монотонно-нудный голос парторга сделали свое дело: Алексей не заметил, как задремал. Приснилось ему, что вознесся он на ослепительно белую вершину, почти к самым облакам, и растворился там среди сборища безликих людей в масках, которые вели себя наподобие членов таинственной секты, добровольно участвовавших в священном ритуале, находившихся то ли в спячке, то ли в состоянии анабиоза.

— Социалистическое соревнование зачастую проводилось формально и в основном среди специалистов — механиков-водителей, наводчиков, связистов. Интересно, а что мешало коммунистам с офицерскими погонами наладить соперничество в службе?

Последняя фраза была произнесена немного в другой тональности, чуть громче, и Леша проснулся. Хорошо, что сел с краю, у дерева, к которому и прислонился, расслабившись. Кажется, никто не заметил, что корреспондент настолько проникся докладом, что вздремнул. Парторга тем временем сменил замполит. Солодовников призвал желающих не стесняться, в духе гласности и перестройки откровенно говорить обо всем наболевшем. Но резать правду-матку в присутствии командования никто не спешил. Тогда слово взял коммунист Петров, он же командир части. И в присущей ему строгой манере стал приводить примеры «вопиющего разгильдяйства, из-за чего мы теряем людей и технику». Он говорил о последних ЧП, о которых все уже знали, за которые понесли заслуженное наказание несколько командиров подразделений и сам выступающий.

Начальник штаба, коммунист Конев, продолжил в том же русле, только больше зациклился на своем, должностном — недобросовестном и даже преступном несении службы ночью часовыми, некоторых надо самих охранять, чтобы с ними ничего не случилось.

Зампотех, коммунист Колесников, поделился своей головной болью — нехваткой запасных частей для ремонта БТРов и БМП.

В общем, выпустили пар из котла, поговорили о важном, суть его в протоколе отразится, и получилось еще одно служебное совещание.

Так как для майора в летах уже прибыл заменщик, молодой капитан из Киевского военного округа, его единогласно избрали партийным вожаком полка. Все понимали декоративность этой формально выборной должности, тем не менее поздравили человека, пожелав оправдать оказанное доверие.

Солодовников по дружбе определил Разумкова на ночлег в отдельные апартаменты, где, как особо подчеркнул, цветной сон ему гарантирован.

— Спать будешь как в лучшем отеле, на перинах и матрасах, среди царства подушек и одеял — на вещевом складе.

И точно, там он провел одну из самых безмятежных афганских ночей. Благо, «духи» в ту ночь тоже спали.

— Как наше собрание? — по долгу службы поинтересовался замполит за завтраком в столовой.

— В духе времени, — шаблонно-нейтрально ответил Разумков.

Набросав небольшой текст о повестке собрания и сути выступлений, по телефону зачитал его ответственному секретарю редакции. Зная про утреннюю запарку на дивизионном узле связи, поговорить с Любой решил под вечер.

На вопрос, с кем можно встретиться из боевых офицеров, Солодовников сразу назвал начальника разведки полка капитана Александра Насибова, тут же выдав офицеру блестящую характеристику: умный, смелый и самый информированный из нас. О душманах знает все, даже то, о чем они не догадываются.

«Глаза и уши полка», как называли сослуживцы Насибова, беседовал с солдатом афганской армии. От увиденного замполит немного опешил.

— Не удивляйтесь, Виктор Иванович, свои, — улыбнувшись в гусарские усы, молвил капитан и представил гостя: — Мушавер (в переводе с дари «советник». — Прим. авт.) командира батальона афганского коммандос Сергей Пухов. Мой друг и однокурсник по разведфаку. Не только увидеться, но и по делу пожаловал. Их в Базараке тоже «духи» достали. Просит огоньком по-соседски подсобить.

«Наш человек в коммандос» — молниеносно родился у хорошо выспавшегося Разумкова броский заголовок для материала. У Леши зачесалось правое ухо. А это верный признак, что где-то здесь витает его творческая муза. Ему очень захотелось побывать в афганском спецназе, где, как он слышал, служат крутые парни в коричневых беретах. Но как это устроить? Тут без помощи советника не обойтись.

— Корреспондент дивизионной газеты лейтенант Разумков! — по-гусарски слегка щелкнув каблуками, представился Леша. И без обиняков напросился в гости в батальон на сутки-двое.

Замполит с начальником разведки молча переглянулись: инициатива корреспондента оказалась для них неожиданной.

Советник тоже медлил с ответом. Потом в задумчивости, будто извиняясь, произнес:

— Не знаю даже, как поступить. Мне надо уточнить у своего начальства, бригадного советника. Если он даст добро…

Дозвониться до него по военной связи сразу не удалось. Лишь через дежурного после второй попытки он наконец ответил. Вроде напрямую не отказал, хотя и не одобрил идею.

— Будем считать, что вы, Сергей Владимирович, меня проинформировали. Но решение принимайте сами. Вам же за него и отвечать.

Видимо, чтобы убедиться в серьезности намерений Леши, Пухов сказал, что условия у них спартанские и во всех смыслах хуже, чем в Рухе.

— Чем хуже, тем лучше! Будет о чем написать, — тут же отреагировал Разумков, чуть улыбнувшись.

— Тогда через час жду вас у КПП, там два моих БТРа стоят.

От Рухи до Базарака километров пятнадцать по извилистому ущелью. Заблудиться не даст верный ориентир — змейкой петляющий полноводный Панджшер. Пока ехали, Леша любовался необычным горным ландшафтом, с удовольствием запечатлевая на черно-белую пленку первозданную природную красоту. На какое-то время он даже ощутил себя беззаботным туристом, да нечаянно звякнувший о броню ствол висевшего на плече калашникова быстро вернул к суровой действительности.

Добрались без проблем. И, как принято на Востоке, сразу с дороги — за стол, посередине которого уже дымился серебристый самовар, на плетеном из тонкой лозы блюдце лежала горстка орехов, изюма и восточных сладостей.

— Салам алейкум, рафик! — расплывшись в улыбке, протянул для знакомства загорелую руку крепкого телосложения афганец в форме капитана. Это и был командир батальона коммандос Парвиз, что в переводе с дари, как он с удовольствием заметил, означает «удачливый».

Он же, на правах хозяина, аккуратно разлил чай по пиалам, попросил угощаться и чувствовать себя как дома. Парвиз (по созвучию Леша уже запомнил его как сервиз) относительно неплохо говорил по-русски, правда, безбожно путал слова мужского и женского рода. Получалось даже забавно.

— Это все мушавер, — благодарно посмотрел на капитана Пухова афганец. — Он и папа, и брат моя, — довольный, что так хорошо сказал, улыбнулся комбат. Потом его лицо вмиг помрачнело. — Правда, его в первый же день душманы чуть не убили. Это была бы большой потеря для нас и для вас.

Уловив в глазах гостя живой интерес, Парвиз рассказал, заново пережив те страшные и одновременно счастливые для них мгновения.

— Я показывал рафику Сергею месторасположение наших постов, когда раздалась очередь из пулемета. Я подумал, что это кто-то из коммандос случайно выстрелил. Гляжу, упал лейтенант Рахматулло, сраженный наповал, еще один офицер лежит раненый. А нас с Пуховым Аллах уберег: ни царапины. Я же удачливый! Хотя пули над головой просвистели. Как у вас говорят, в пиджаке родились.

— В рубашке, — машинально поправил Леша.

— Мы тут для Ахмад Шаха и его отрядов — как кость в горле, — вздохнув, молвил Пухов. — Они считают себя полноправными хозяевами Панджшера. Ладно, я и переводчик русские, чужаки-иноверцы, но Парвиз и его 200 коммандос — простые афганцы, мусульмане, многие родом из этих мест. Разве Коран и Аллах разрешает убивать своих?

Вопрос риторический, потому и повис в воздухе. Обладай журналисты на войне дипломатической неприкосновенностью, статусом парламентеров, то отправился бы военкор Разумков к моджахедам и за чашкой чая расспросил бы, за что те воюют, зачем этнических афганцев безжалостно убивают. Глядишь, стало бы больше взаимопонимания, а выстрелов и смертей меньше. А через время, может, и вовсе прекратились бы они, и установился бы долгожданный мир в древнем Панджшере, богатом лазуритом, изумрудами в одном из красивейших мест на Земле.

После чаепития прошлись по территории батальона, где, как и в Рухе, только в меньшем количестве, стояли глинобитные дома-мазанки с плоской крышей. Вокруг выносные и стационарные посты боевого охранения с техникой, нашими БМП и БТР-60. Появление комбата и двух шурави вызывало у солдат-коммандос если не внутренний трепет, то заметное проявление глубокого уважения. Замерев на мгновение по стойке смирно, афганцы подобострастно и громко приветствовали своих командиров.

Демонстративное почтение старшего по возрасту, а также своего начальника или дорогого гостя на Востоке норма, неписаный закон, идущий от предков.

По плану в батальоне начинались занятия по рукопашному бою. Их на свежем воздухе проводил капитан Пухов, отлично владевший приемами самообороны. Это было любимое занятие афганских спецназовцев: они изо всех сил старались понравиться шурави и все сделать так, как он показывал.

— Джумахан, Бахтияр, Карим — ко мне! Вы нападаете, я защищаюсь. Работаем по-боевому жестко, руками и ногами. У вас есть пять минут, чтобы меня завалить.

Пухов принял боевую стойку, сжал кулаки и сконцентрировал внимание на обступивших его коммандос. Те тоже собрались, застыв в шаге, видимо, обдумывая, что предпринять. Вот самый рослый из них, кажется, Джумахан, резко выбросил правую руку, что стало сигналом к общим действиям. Они хотели взять мушавера в кольцо, но тот их на мгновение опередил, резко отскочил в сторону, сумев каким-то непостижим образом еще и нанести чувствительный удар ногой в солнечное сплетение Джумахана. Тот устоял на ногах, но дыхание перехватило, и парень, как рыба, выброшенная на берег, начал жадно глотать воздух. Карим попытался по-борцовски обхватить шурави за пояс и повалить его, только после молниеносной подножки сам оказался на пыльной земле. На третьего коммандос Пухов просто прыгнул, как лев на добычу, и его воля к сопротивлению была сломлена. С начала поединка не прошло и минуты.

«Лихо!» — с восторгом подумал Разумков, успевший сделать только один кадр.

Увиденное произвело впечатление и на афганцев. Каждый из них хотел стать таким Рэмбо.

Капитан Пухов был недоволен:

— Это мне двойка, плохо вас тренировал. Давайте разберем ваши ошибки.

После рукопашки перешли на соседний участок, где спецназовцы соревновались между собой в силе и точности метания ножа. Получалось в целом неплохо. Капитан Парвиз с неизменной улыбкой на лице предложил и Леше попробовать. «Не опозорить бы честь военного журналиста, — мелькнула мысль. — Мое оружие — авторучка, вот ее бы метнул куда подальше, а тут дают спецназовский нож». Конечно, подтвердилась поговорка: первый блин всегда комом. Но, вняв профессиональным советам Пухова и потренировавшись, немного исправился.

Вечером в честь почетного гостя, который напишет хорошую статью о коммандос, приготовили вкусный плов с бараниной. Бедное животное так и не поняло, что пострадало за укрепление советско-афганской дружбы.

— Заночуешь на лежбище Юры, — указал Сергей на деревянный помост с матрасом в закутке комнаты, когда они остались одни. И уже другим тоном, не скрывая легкой зависти, добавил: — Мой переводчик, наверное, сидит сейчас на Арбате и холодное пиво дует в хорошей компании. В отпуске все можно себе позволить. Ты ложись отдыхай, а я тут письмецо домой чиркану, завтра, может, вертушка с гостинцами прилетит. За свой автомат не переживай, никуда не денется. Пусть в углу стоит, — таким было дружеское напутствие Пухова на сон грядущий.

Среди ночи Лешу разбудили автоматные выстрелы, сначала одиночные, потом очередями. Усиленное горами эхо стрельбы бесцеремонно ворвалось в комнату через открытую форточку. Сердце учащенно забилось в предчувствии неясной тревоги. Нет ничего хуже просыпаться под такой будильник — канонаду боя! Автомат по-прежнему стоял в углу, а вот Пухова на месте не было. Разумков хотел выбраться наружу, посмотреть, что происходит, но тут все внезапно стихло и вскоре на пороге появился Сергей.

Не раздеваясь, он повалился на матрас. Анализ обстановки был краток:

— До рассвета три с половиной часа, можно еще подремать. «Духи», получив по зубам, уже вряд ли побеспокоят. Да и нечем им стрелять: боеприпасы наверняка израсходовали.

В маленькое оконце с потускневшим стеклом и почти прогнившей рамой заглянули первые солнечные лучи. Они осветили весьма скромную холостяцкую обитель, ящик из-под боеприпасов, приспособленный под столик. На нем лежал запечатанный конверт с письмом и раскрытая общая тетрадка. Пухова снова не было: как у него получается так тихо по-кошачьи ходить?

Потянувшись и чуть размяв плечи, Леша с удовольствием выпил почти всю фляжку родниковой воды, припасенной с вечера, подошел к столу. Взгляд привлекли ровные рукописные строчки, начинавшиеся цифрами:

26–27.10.84

«Скоро месяц, как нет писем. Тоскливо на душе. Снова остались без света, движок сломался совсем. Аж не верится, что где-то люди вечерами могут выходить из домов, не рискуя жизнью, гулять по улицам, дома смотреть телевизор, читать, общаться. Скоро четыре месяца разлуки с сыном, очень хочу подержать его на руках, послушать милую детскую болтовню… «

30.12.84

«Завтра Новый год. Сижу в палатке, горит керосиновая лампа. Воюем пятый день. Утром взлетаем на 8 вертушках и десантируемся по высотам горного массива… Зеленые братья не испытывают особого желания воевать. Вчера нас, советников, в очередной раз бросили во время кинжального обстрела, полчаса валялись в грязной канаве, периодически постреливая. Если бы не родная пехота, своевременно прикрывшая огнем наш отход, трудно сказать, чем бы все закончилось».

10.3.1985

«Начался Рамазан — пищу афганцам можно употреблять после захода солнца и до рассвета. Но это не главная проблема — за две последние ночи шесть дезертиров. И это в батальоне коммандос! Хорошо, что ушли хоть без оружия…

Ночью почти не слышал выстрелов, от этого даже как-то не по себе: видимо, человек здесь быстро ко всему привыкает».

Это был дневник военного советника капитана Пухова. Как ни хотелось Разумкову перелистнуть страницу (очень уж интересны подробности), он все же устоял перед этим соблазном. Чужие письма читать неприлично. Так еще в детстве говорила ему мама.

— Собх бахир! — на дари поздоровался Пухов, появившийся в дверном проеме с голым торсом и пудовой гирей в правой руке. — Ты как насчет зарядки? Или корреспондентам она противопоказана?

— Вот ты и ответил на свой вопрос. После сытного ужина хочется себя любимого пожалеть.

Леша все же спросил про дневник. Мол, какой смысл его вести на войне, которую вряд ли захочется вспоминать.

Но Пухов считал, что со временем дневниковые записи обретут ценность документа. А забыть — значит вычеркнуть пережитые эмоции (а они были разные, и приятные тоже), события, людей, с которыми общался, служил. Ты будто отказываешься от части себя. А зачем?

— Бывает, посидишь с полчаса в раздумьях над тетрадкой, что-то важное пометишь — и будто исповедуешься, выговоришься, на душе сразу станет легче, свободней. Своего рода медитация. Попробуй, тем более тебе это ближе — ты же писатель.

— Журналист, — уточнил Леша, а про себя подумал: «Может, и впрямь начать вести дневник? И место для этого подходящее — Базарак, афганский батальон коммандос».

После завтрака позвонили с выносного поста и сообщили неприятную новость: лейтенант Халик потерял сознание. Он племянник комбата, и тот уже собрался к нему. Если в военном деле Парвиз хоть что-то понимал, то в медицине полный профан, как и штатный санинструктор-афганец. Поэтому, помолившись за здравие родственника, прибежал к своему советнику: выручай, дорогой, ты у нас дока, все знаешь, все умеешь.

Училищный курс военно-медицинской подготовки Пухов неплохо освоил, да и народной медициной из любопытства и пользы ради интересовался. Иногда на боевых доставал из своей походной аптечки «волшебные» таблетки, которые исцеляюще действовали на заболевших афганских солдат. С тех пор и приклеилось к нему, кроме шурави-мушавера, еще и «доктор Сергей». Хотя какой он врач без диплома и профессионального опыта?

Попытались по радиостанции уточнить состояние офицера, чтобы хоть приблизительно понять, что случилось, но кроме того, что «лейтенант Халик дышит, но глаза закрыты, Аллах его может забрать к себе», толком ничего не услышали.

— Я пойду с вами, — заявил Разумков, но получил вначале жесткий отказ Пухова:

— Нечего тебе там делать!

Лешу эти слова обидели, задели за живое. «Чего он выкаблучивается, строит из себя начальника!»

— Я зачем сюда приехал? Шашлыка с вами поесть? — вспыхнул возмущенный Алексей. — Я военный журналист, офицер. И в няньках не нуждаюсь!

Пухов не ожидал такой реакции. У него и в мыслях не было обидеть, что-то запретить, просто исходил из здравого смысла: посторонним, а корреспондент им и был, действительно нечего делать на посту. Но если так сильно человек хочет…

— Ладно, не кипятись. Сам же намеревался себя сегодня пожалеть. Решил на горку подняться — Бог тебе в помощь. Только автомат на всякий случай возьми.

«Он все-таки классный мужик, этот мушавер Пухов! С ним можно идти в разведку».

К счастью, пост находился не на самой верхотуре, а почти посередине южного склона, считай, в получасе ходьбы. Парвиз взял с собой шестерых солдат покрепче и носилки для эвакуации больного. Если прилетит обещанный вертолет, то на нем и отправят любимого племянника в медсанбат.

У Леши уже был небольшой опыт передвижения по афганским горам, так что восхождение его ничуть не пугало. Тем более местный склон не сильно крутой, к посту протоптана петляющая дорожка. Растительности для начала лета немного, как и камней-валунов. Но велено смотреть не по сторонам, а под ноги. И стараться ступать след в след. Мало ли — вдруг растяжка или мина окажется на пути?

Впереди шел своего рода дозор из трех солдат, за ними на некотором удалении комбат, Пухов и Разумков, замыкали строй трое вооруженных коммандос с носилками.

Они уже были на полпути, когда сбоку из-за гребня скалы неожиданно лупанули из автоматов. «Если слышишь свист пуль, значит, они не твои», — молниеносно вспомнил Леша известную поговорку. Впереди, громко вскрикнув, упал солдат, за ним — второй. Разумков, прижавшись к земле, увидел перед собой синие кроссовки Пухова, открывшего ответный огонь.

Из-за гребня, до которого было метров сто, что-то недоброе кричали на чужом языке. Предлагают сдаться? Плотность огня с каждой секундой увеличивалась, пули, издавая характерный свист, шлепались совсем рядом. Животный страх парализовал волю, мысли лейтенанта Разумкова, он окончательно растерялся и запаниковал, когда увидел перебегавших поближе к ним вооруженных бородачей. «Так вот они какие, эти «духи»«… И тут Леше будто кто-то сверху шепнул: «Парень, у тебя тоже есть автомат, он тебя защитит». Покрепче припав к «калашу», он, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Очередь получилась длинной и придала некоторую уверенность.

— Беречь патроны! — раздалось из-за камня. Как же он обрадовался, услышав знакомый голос капитана Пухова! Потеряв на секунды его и остальных из виду, Разумков подумал, что остался один на этой тропе смерти.

Почему нет огневой поддержки ни сверху, с поста, ни снизу, от батальона? Это по-настоящему встревожило комбата Парвиза, отстреливавшегося из пистолета: два штатных рожка к автомату уже израсходованы, а про запас взять патронов, как и ту же радиостанцию, поленился, хотя советник и предлагал. Зря он в очередной раз проявил восточное упрямство, не послушался шурави. А ведь был уже горький урок под Чарикаром, когда его необдуманный, поспешный приказ едва не погубил полбатальона. Да, тогда рафик Сергей оперативно вмешался и отменил его решение идти напролом, чуть ли не парадным строем в зеленку, где их уже ждали. А здесь не настоял, наверное, тоже посчитал, что путь безопасен, пост недалеко, в зоне видимости. Комбат видел, что, кроме шурави, бой ведут еще двое его солдат. Что с остальными — убиты или трусливо сбежали, — неизвестно.

Присоединив третий, последний, магазин, Алексей щелкнул переводчиком огня, опустив его вниз, для ведения одиночной стрельбы. В эти секунды ближе всех засевший молодой моджахед по неопытности или для удобства прицеливания высунулся из-за укрытия. Они выстрелили одновременно: Леша успел увидеть, как, беспомощно взмахнув руками, душман выронил из рук винтовку и рухнул навзничь.

«Откуда здесь змеи? Так больно ужалить могла только гюрза. И что теперь делать?»

Инстинктивно схватившись за левую руку чуть выше локтя, Леша ощутил что-то липкое и теплое в ладони. Чудно, но, даже поняв, что это кровь, он отказывался верить.

Снизу, с месторасположения батальона, наконец-то заработал КПВТ. Бил прицельными короткими очередями, чтобы не задеть своих. Послышалась стрельба и сверху, с поста. «Проснулись наконец-то, Аллах бы вас побрал», — выругался Пухов, которому хоть и привычно, но уже надоело ползать на брюхе, как дождевому червю.

— Пресса, как ты там?

— Я, кажется, ранен.

Сергей подполз к нему.

— Сможешь себя перевязать?

— А чем?

— Где твой перевязочный пакет? — спросил Пухов, ловко извлек из нагрудного кармана и герметичной оболочки свой бинт с ватно-марлевыми подушечками и наложил на кровоточащую рану. — Не переживай, если кость не задета, мясо нарастет. А ты молодец, одного душару конкретно завалил, — похвалил Серега, ставший почти братом.

К ним уже спешили на подмогу. Увидев это, моджахеды, вяло отстреливаясь, отступили.

«Разбор полетов» показал, что это была ловушка и вновь, к сожалению, не обошлось без предательства. Племянник на радость комбата оказался жив-здоров, его просто свалило в сон после приличной дозы снотворного, подсыпанного в стакан с чаем. Хорошо, что не яд подмешал повар Алим, уроженец здешних мест, вскоре исчезнувший.

Целью духов, судя по всему, был Парвиз и его русский советник. Зная о родственных связях комбата с Халиком, те правильно просчитали: зов крови заставит дядю поспешить на помощь племяннику. И, возможно, с шурави-мушавером, без которого тот шага не может ступить. А выманив их на горную тропу, ликвидировать обоих не составит особого труда.

Вертолет, прилетевший около 16 часов, оказался как нельзя кстати. Тюбик промедола приглушил острую боль, но перебинтованная рука опухла, к тому же поднялась температура, а тело будто к розетке с малым напряжением подключили — Лешу знобило и слегка трясло.

Пухов корил себя, что поддался уговорам и в нарушение инструкции привез лейтенанта-газетчика в афганский батальон, а потом еще и потащил за собой на выносной пост. А ведь он запросто мог погибнуть, попади пуля чуть левее, в сердце. Осознание такого простого и вполне возможного исхода еще не пришло к Леше, только вчера смаковавшему и нахваливавшему плов.

Уже в вертолете, прощаясь, Пухов по-братски обнял Разумкова. Вернувшись в свою обитель, Сергей увидел на столе в нервной суете забытое неотправленное письмо. В тот вечер он скупо поделился с дневником пережитыми за день эмоциями, один из абзацев посвятив «неплохому и рисковому парню Леше из дивизионной газеты».

Женский модуль с явным шутливо-ироничным подтекстом называли гарнизонной справочной службой. Из разных источников сюда ежедневно стекались новости, слухи, сплетни, которые, в зависимости от их важности, в процессе эмоционального обсуждения либо немедленно ретранслировались, то бишь повсеместно распространялись уже с некоторыми пикантными и не всегда правдивыми подробностями, либо не выходили за пределы общежития, становясь информацией для внутреннего пользования. Этакая локальная доинтернетовская социальная сеть в действии, нечто вроде нынешних «Одноклассников».

Известия о ЧП с человеческими жертвами и краткой оценкой случившегося молнией разлетались в гражданско-военные массы. Это могло быть все что угодно: сбитый вертолет, раздолбанная автоколонна, подрыв на мине, попавшее в засаду и понесшее потери подразделение… Вторыми в негласном общественном рейтинге значились полуконфиденциальные сведения о нехорошем поступке начальства и конфликтной бытовухе: кто с кем встречается, кому изменил, из ревности или спьяну морду набил. И затем уже по штабным кабинетам и казарменным коридорам, столовой и бане вместе и порознь расползались остальные слухи — к кому приехал заменщик, кто получил орден, повышение по службе или, наоборот, выговор, какой товар завезли в военторговский магазин. Как ковер соткан из тысячи разноцветных нитей, так же мозаично, из различных картинок складывалась и повседневная жизнь военного городка.

Синицына старалась фильтровать слухи. Если они, как ей казалось, имели ядовитую червоточинку, равнодушно пропускала бабские пересуды мимо ушей. Чаще всего они были замешаны на какой-то личной неприязни, обиде или корысти. Если же «справочная служба» выдавала некую и впрямь сенсацию, так или иначе лично ее затрагивавшую, то тогда уже, заинтересовавшись, Люба включалась по полной.

Именно так получилось в тот вечер. Вернулась после дежурства на узле связи уставшая, ничего не хотелось делать, даже ужинать. Не раздеваясь, прилегла в комнате отдохнуть с полчасика. Психологи советуют оставлять за порогом и не нести в дом рабочие проблемы, предвестники плохого настроения и бессонницы. Если же выстроить условный санитарный кордон не удалось, тогда стоит в расслабленной полудреме просто полежать, ни о чем не думая. Такая вот медитация, но разве в общаге ею займешься! Только смежила веки, как в комнату заглянула Вика, любительница сплетен. Зашла якобы одолжить соли и тут же будто в душу ее насыпала, между прочим обронив:

— Говорят, твой журналист тяжело ранен…

В детстве Люба каждое лето проводила у бабушки под Питером. Дивные, роскошные по красоте там места! И вот однажды среди травянистого луга застала их с подружкой гроза — с громом и молнией. Ох, и напугала же она их!

Тот, казалось, навсегда оставшийся в детстве страх легко, в одно мгновение пересек временные и пространственные границы, вернувшись в короткой фразе из пяти слов.

Люба машинально вскочила с кровати, еще не зная, каким будет ее следующий шаг.

— Ты откуда это узнала? — она еще надеялась, что услышанное — неправда, ошибка. Леша говорил, что обязательно позвонит с Рухи, но почему-то звонка не последовало.

— Бабы треплются. Ладно, не расстраивайся, может, не все так страшно. Спасибо за соль, я пойду. — Виктория закрыла за собой дверь, оставив Синицыну наедине с плохим известием.

«Надо к Мацкевичу, он врач, с Лешей дружит, наверняка уже в курсе», — с этой мыслью она стремглав побежала в медпункт. Виктор, к счастью, был на месте, о случившемся узнал случайно, позвонив в госпиталь. Там сказали, что ранение частично сквозное, готовят поступившего к операции. Это он и передал Любе.

— Сейчас, на ночь глядя, нет резона к нему ехать, да и увидеться не получится. Как говорится, утро вечера мудренее, — немного успокоил ее военврач.

— Во сколько вы завтра собираетесь в госпиталь? Возьмите, пожалуйста, меня с собой, — попросила Люба так жалобно, что отказать ей было невозможно.

— После девяти подходите. Я как раз прием закончу.

Отпросившись у начальника узла связи, Люба с утра была в медпункте. На «таблетке» — санитарной машине УАЗ-450 с красным крестом на боку — они выехали вчетвером: старший лейтенант Мацкевич сидел рядом с водителем, а Люба с двумя больными солдатами — в салоне. Возле базара на пять минут остановились, чтобы купить фруктов. Люба взяла для Леши еще и грецких орехов: говорят, они хорошо восстанавливают силы.

Госпиталь и медсанбат располагались возле аэродрома, что сокращало время доставки раненых с мест боев. Ведь в борьбе за жизнь счет нередко шел на минуты и даже секунды.

От городка сюда тоже было недалеко, не больше двух километров. Еще не было случая, чтобы на этой пыльной, но в целом безопасной дороге кого-то обстреляли днем. Санитарка так и вовсе самая уважаемая машина у местных жителей, ведь многим из них шурави-доктор оказывал первую медпомощь.

Без Мацкевича ее, гражданскую, дальше КПП не пустили бы. А так дежурному оказалось достаточно кивка головой и одной фразы офицера-медика: «Это со мной». И вот они уже в небольшой палате, где у окна на кровати лежал Леша с перебинтованной рукой. Он, похоже, дремал.

— Рота, подъем! — чуть повысив голос, приветствовал товарища Виктор.

Разумков улыбнулся им обоим, слегка удивившись приезду Любы. В его взгляде читался немой вопрос: «Как узнала, что я здесь?» Ей вдруг так захотелось прижать его к себе и поцеловать, но она постеснялась при посторонних это сделать. Только легонько коснулась его плеча, сочувствующе спросив:

— Тебе больно?

— Да уже почти нет. Ночью была операция. Сказали, частично сквозное ранение. Могло быть и хуже. Хирург даже подбодрил, сказав свою коронную фразу: до свадьбы заживет. Узнав, что женат, тут же исправился — жить будешь долго. Хотя нужно время, чтобы рука стала работоспособна.

— Ты же не левша?

— Да, в этом смысле тоже повезло. Авторучкой писать и ложку держать могу. Что еще надо?

— Шутники, — заметила Люба, выкладывая на тумбочку гостинцы.

О том, что случилось с ним в горах, Леша рассказал без особого желания, в общих чертах. Он ни о чем не жалеет, а то, что произошло, значит, было судьбой предначертано. Так всегда говорила мама, когда сталкивалась с какими-то трудностями в жизни.

— Твой редактор и Саша Ярошко привет передавали. Сказали, не сегодня завтра проведают.

Лешу тронули эти слова. Хотя вслух он сказал другое: мол, скоро выпишут, может, быстрее в редакции, чем здесь, увидятся.

— Спасибо, что приехали, не дали мне тут от тоски помереть, — поблагодарил Разумков гостей и с нежностью посмотрел на Любу. Она уловила смысл этого особого взгляда, переданную в нем симпатию, и благодарно улыбнулась в ответ.

К счастью, обошлось без осложнений, к руке постепенно возвращалась дееспособность. Хотя для полного восстановления, как сказал лечащий врач, нужно время и тренировочные упражнения.

— Вот в отпуске ими и займусь, — себе и врачу пообещал Разумков.

— Сдержите только слово, это в ваших интересах.

О ранении он и словом не обмолвился в письмах жене и маме с отцом. Зачем их понапрасну волновать? По приезде, конечно, шрам на руке не скроешь, придется объяснить. Но это будет потом.

В конце недели с подвязанной к плечу рукой Леша вернулся в редакцию. Сказали еще так походить, что было не очень удобно и немного смущало. Он не привык быть в центре внимания, а тут невольно в нем оказывался. Людское любопытство ведь безгранично.

Редактор как-то притворно, как Леше показалось, заохал и заахал: дескать, вот к чему приводит свойственная молодости лихая удаль, желание шашкой помахать там, где лучше поберечься. Хотелось возразить, не слушать эти небезобидные и далекие от истины разглагольствования, но Разумкову в те минуты совсем не хотелось спорить, конфликтовать, поэтому он попросту остановил поток слов шефа одной фразой-плотиной:

— Борис Палыч, я в отпуск хочу.

— Да-да, конечно, заслужили. Вам непременно надо отдохнуть и руку подлечить, я понимаю.

Разумков уже выходил из кабинета, когда услышал за спиной:

— Алексей, вас надо к государственной награде представить. По ранению орден Красной Звезды полагается.

Кем это установлено и где написано, редактор объяснять не стал. «А все-таки он неплохой мужик, зря мы над ним подшучиваем, — подумал Леша. — Нет людей без недостатков, над каждым при желании можно посмеяться».

— Поэтому подайте вместе с рапортом на отпуск и представление к награждению орденом. Я подпишу.

Леша не хотел верить своим ушам. Он предлагает самому на себя писать представление!

— А чего вы на меня так смотрите? Это нормальная практика. Пишите вы, но подпись моя будет.

Слегка похлопав по плечу и одарив «фирменной» наигранной улыбочкой, шеф выпроводил лейтенанта за порог.

«Ерунда какая-то! Ни в тын, ни в ворота такое не лезет! — негодовала честная, еще не испорченная службой офицерская душа. — Как ни крути, нескромно получается, не по совести как-то себя расхваливать. А ведь именно это и требуется для наградного листа».

Поделился мыслями с ответсеком. Тот согласился: негоже, мол, так делать, но в то же время в боевой обстановке с тобой шеф не был, что он может написать?

«Хоть советника Пухова проси, но он же не мой начальник?» — подумалось. И он попросил Ярошко:

— Саша, я рассказывал, где и как все в тот день произошло. Мне неловко, напиши сам.

Ярошко согласился, хотя и без особого энтузиазма. Леша облегченно вздохнул.

Однако подготовленные бумаги неожиданно «тормознул» начальник отдела кадров майор Ляшко, периодически участвовавший в заседании «вечерней редколлегии» в качестве почетного гостя. Уж от него-то, почти своего человека в штабе дивизии, подвоха никак не ожидали.

— Мужики, без обид. Представление «зарубит» «Иван Грозный», а я еще и выговор получу. Вы же знаете, какой придирчиво-дотошный во всем наш начальник штаба.

— А что не так? — с плохо скрываемым раздражением спросил автор документа, мысленно поддерживаемый стоявшим рядом Разумковым.

— Сразу возникает вопрос: как корреспондент дивизионной газеты оказался в Базараке, где нет наших войск, в афганском коммандос? В командировочном предписании четко написано место пребывания — Руха, войсковая часть такая-то.

— Паша, послушай, к чему такая бюрократия? Это же война…

— Нет, мы все находимся сейчас в зарубежной командировке. И войска 40-й армии действуют по законам мирного, а не военного времени.

— Хорошо, а если бы корреспондент газеты пошел в горы с разведротой или каким-то подразделением и оказался за пределами Рухи, получив там боевое ранение…

— Это меняет дело. Но пребывать в афганском батальоне советский офицер не имел права, не было у него такого задания. Это нарушение приказа командующего.

Чтобы быть юридически безупречным, кадровик стал листать свою тетрадку, наверное, в поисках нужного номера приказа.

— Хорошо, а как тогда быть? Липа получится, если все выдать так, будто Разумков получил ранение при обстреле нашего полка в Рухе.

Ляшко согласился, но своего варианта не озвучил.

Леше стало неприятно слушать эту непристойную канитель, ему захотелось развернуться и уйти. Зачем ему сдался этот орден, который чуть ли не на коленях надо выпрашивать.

— Постой, не кипятись, — Ярошко был упертым по натуре и не привык останавливаться на полпути. Тем более их дело правое, Леша «духа» завалил, чему есть свидетели, сам едва не погиб. — Я пойду к начпо, а если не поможет, то и к комдиву. Бюрократ несчастный ты, Павел Николаевич, не ожидал от тебя такого! — сказал все, что в душе накипело, ответственный секретарь и, переступив порог, громче обычного хлопнул дверью.